Мой дед был партизаном. С партизанами спорить нельзя. С ними вообще ничего нельзя, кроме того, что можно. С дедом можно было его слушаться и любить. Причем обязательно искренне, так как эти лесные убийцы чувствуют фальшь за версту, как когда-то чувствовали в молодости запах немецких портянок.
Он был единственным человеком в мире, которого боялся и уважал мой отец. Всех остальных жителей моей планеты отец не очень уважал. Начиная от больших свирепых мужиков, учившихся в школе на пару классов старше, и заканчивая командующим флотом. Все они, встретив отцовский взгляд, как-то сразу начинали отчётливо припоминать в душе нюансы своего ничтожества.
Я тоже прекрасно помню этот взгляд. И прекрасно понимаю страх и смятение адмирала.
И если бы я был старше, то увидел бы этот взгляд и у деда, но мне достались совсем другие его глаза.
Нет, они были не добрые, скорее в них была Параллельная реальность. Человеку, который жил в белорусских лесах и ходил мимо сожженных вместе с жителями деревень, который пустил под откос двенадцать немецких эшелонов, было неинтересно жить только в нашем мире. Он как бы заглянул за горизонт. Он, как Гендальф Белый, пройдя сквозь мрак, смеялся и плакал в два раза сильнее, чем обычный человек. Когда он злился или веселился, это было событие. Когда он приказывал, он был похож на императора; когда прислуживал, он был похож на раба. Собственно говоря, «прислуживал» дед только мне, так как видел в забавном карапузе доброго молочного щенка и, будто мафиозный Крестный отец, он грел об меня своё порочное сердце.
Однажды в тылу дед нашёл молодую красивую женщину, которая умирала оттого, что ледяной ад Ленинградской блокады отнял у неё любимого мужа и годовалого сына, которого звали Игорь.
Дед взял её за руку и сказал: «Зоя, тебе говорю, встань...» Она, естественно, встала, а он дал ей новую реальность, где был дом, сын, дочь, друзья и много солнца, потому что они любили ездить на юг.
Читать дальше