Тег: дневник

Лев Николаевич корил себя за тягу к развлечениям и часто вспоминал Александра Дюма, который писал «по два (романа) в неделю».

Отрывки из дневника писателя:
3 июня 1852 года

«Сколько времени я стараюсь образовать себя! Но много ли я улучшился? Пора бы отчаяться; но я еще надеюсь и рассчитываю на случай, иногда на провидение. Надеюсь, что что-нибудь возбудит во мне еще энергию и не навсегда я погрязну с высокими и благородными мечтами о славе, пользе, любви в бесцветном омуте мелочной, бесцельной жизни. Ложусь»

5 июля 1909 года

«Самый трудный, критический возраст — это когда человек перестает телесно расти, сильнеть… я думаю, около 35 лет. Развитие, рост тела кончается, и должно начинаться развитие, рост духовный. Большей частью люди не понимают этого и продолжают заботу о росте телесном, и ложное взятое направление бывает губительно»
Читать дальше

Спустя четверть века после войны в глухом лесу под Вязьмой был найден вросший в землю танк БТ с хорошо заметным тактическим номером 12. Люки были задраены, в борту зияла пробоина. Когда машину вскрыли, на месте механика-водителя обнаружили останки младшего лейтенанта-танкиста. У него был наган с одним патроном и планшет, а в планшете — карта, фотография любимой девушки и не отправленные письма.


25 октября 1941 г. Здравствуй, моя Варя! Нет, не встретимся мы с тобой. Вчера мы в полдень громили еще одну гитлеровскую колонну. Фашистский снаряд пробил боковую броню и разорвался внутри. Пока уводил я машину в лес, Василий умер. Рана моя жестока. Похоронил я Василия Орлова в березовой роще. В ней было светло. Василий умер, не успев сказать мне ни единого слова, ничего не передал своей красивой Зое и беловолосой Машеньке, похожей на одуванчик в пуху. Вот так из трех танкистов остался один. В сутемени въехал я в лес. Ночь прошла в муках, потеряно много крови. Сейчас почему-то боль, прожигающая всю грудь, улеглась и на душе тихо. Очень обидно, что мы не всё сделали. Но мы сделали всё, что смогли. Наши товарищи погонят врага, который не должен ходить по нашим полям и лесам. Никогда я не прожил бы жизнь так, если бы не ты, Варя. Ты помогала мне всегда: на Халхин-Голе и здесь. Наверное, все-таки, кто любит, тот добрее к людям. Спасибо тебе, родная! Человек стареет, а небо вечно молодое, как твои глаза, в которые только смотреть да любоваться. Они никогда не постареют, не поблекнут. Пройдет время, люди залечат раны, люди построят новые города, вырастят новые сады. Наступит другая жизнь, другие песни будут петь. Но никогда не забывайте песню про нас, про трех танкистов. У тебя будут расти красивые дети, ты еще будешь любить. А я счастлив, что ухожу от вас с великой любовью к тебе. Твой Иван Колосов


Дневник немецкого солдата, который воевал под Сталинградом, попал в плен, а в 1953-м, здоровый и счастливый, вернулся домой. Потом в Западной Германии был издан его дневник. Он пишет: «1 октября 1942. Наш штурмовой батальон вышел к Волге. Точнее, до Волги еще метров 500. Завтра мы будем на том берегу и война закончена». «3 октября. Очень сильное огневое сопротивление, не можем преодолеть эти 500 метров. Стоим на границе какого-то хлебного элеватора». «6 октября. Чертов элеватор. К нему невозможно подойти. Наши потери превысили 30%». «10 октября. Откуда берутся эти русские? Элеватора уже нет, но каждый раз, когда мы к нему приближаемся, оттуда раздается огонь из-под земли».«15 октября. Ура, мы преодолели элеватор. От нашего батальона осталось 100 человек». А дальше: «Оказалось, что элеватор обороняли 18 русских, мы нашли 18 трупов».

ПОНЕДЕЛЬНИК:
… ночью мой муж вспомнил о супружеских обязанностях. Вдруг развеселился, неловко установил меня на четвереньки, словно памятник лошади Пржевальского, и пять минут бился со своей эрекцией. Я покорно, по супружески, топталась на месте и, как домашняя коза, терпеливо ждала неземного наслаждения. Надо отдать ему должное: он справился, а это значит, на месяц оставит меня в покое.
Я проснулась несчастной. Хотелось отравиться, утопиться или купить новое пальто. Сил хватило только на яичницу. Он съел ее и поцеловал меня жирными губами в область щеки.
В трамвае меня ненавязчиво гладили по бедру, и, закрой я на секунду глаза, этот молодой мужчина наверняка бы ощупал меня и в других местах. Боже, зачем они лапаются в общественном транспорте? Надо подойти и честно предложить женщине встретиться вечерком и куда-нибудь сходить. Это в переводе с культурного языка означает: ну, давайте, присмотримся друг к другу, а если понравимся — станем любовниками…
На этом моя мысль оборвалась, рука молодого человека осмелела и доползла до начала моего мягкого места, но я посмотрела на него взглядом учительницы математики, и он внезапно вышел не на своей остановке…
На работе в коридоре меня снова поймал Петр Васильевич из соседнего отдела. Ему лет 40, и он старше меня на 15 лет. Но эта разница в возрасте не мешает ему облапать меня всеми десятью своими пальцами и несильно поцеловать в губы. Мне нравится, но я упираюсь…
Перед обеденным перерывом давали аванс. Взяла, повертела, истратила, забыла.
Весь вечер просидела у подруги. Маринка рассказывала мне об очередном любовнике. Она пользуется у меня неоспоримым авторитетом в любовных делах, так как каждую неделю умудряется наставлять мужу рога и выглядеть на десять лет моложе своего возраста. Однажды она перепила и переспала сразу с двумя незнакомыми мужчинами. За что до сих пор зовет себя дурой. Ну, а я, как дура, ей еще и завидую…
У моего мужа вечером были трусы в розовую клеточку. Если я его когда-нибудь убью, суд меня оправдает.
Читать дальше

Пытаюсь одновременно читать дневники Софьи Андреевны Толстой и Льва Николаевича Толстого. Несколько раз перепроверял, одинаковый ли год в записях за один день — вообще не совпадают события, ничего общего.
Вот, например, воспоминания о 8 октября 1899 (немного сокращенно):

Софья Андреевна:
Лев Николаевич ушел гулять, не сказав мне ни куда, ни как. Я думала, что он уехал верхом, а эти дни у него кашель и насморк. Поднялась буря со снегом и дождем; рвало крыши, деревья, дрожали рамы, мрак — луна еще не взошла, — его все нет. Вышла я на крыльцо, стояла на террасе, все ждала его с такой спазмой в горле и замиранием сердца, как в молодые годы, когда, бывало, часами в болезненной агонии беспокойства ждешь его с охоты. Наконец он вернулся, усталый, потный, с прогулки дальней. По грязи итти было тяжело, он устал, но храбрился. Я тут разразилась и слезами и упреками, что он себя не бережет, что мог бы мне сказать, что ушел и куда ушел. И на все мои слова горячие и любящие он с иронией говорил: «Ну, что ж, что я ушел, я не мальчик, чтоб тебе сказываться». — «Да ведь ты нездоров».--«Так мне от воздуха только лучше будет». — «Да ведь дождь, снег, буря...» — «И всегда бывает и дождь, и ветер...»
Читать дальше