Тег: Анна Кирьянова

Она для детей писала книги: про первую любовь, про разочарование, про гордость, про дружбу и вообще — про чувства.

И до революции ее книги читали наравне с Пушкиным и Гоголем. Ее не просто любили, ее обожали и боготворили и дети, и взрослые.

А после революции ее книги запретили и даже изъяли из библиотек. За вредность. За сентиментальность. За слащавость. За вот эти ненужные чувства, которые не нужны в новом обществе. Сейчас другие герои в чести. Пылкие буревестники и юные коммунисты.

Чарской начали наносить «сокрушительные удары», — они так это и называли, ее критики и уничтожители ее книг. Чуковский нанёс удар и написал, что Чарская вредные книги пишет.

Крупская советовала унизить книги Чарской и высмеять путём критического мышления. Маршак тоже удар нанёс. Какие сентиментальные и восторженные истории! Они могут ослабить советских школьников морально.

Книги Чарской судили — в прямом смысле устраивали суды. И сделали обидной насмешкой ее героинь; говорили «ведёшь себя как институтка из книг Чарской», если кто-то плакал или пытался сказать возвышенное…

А сама писательница впала в страшную бедность. Чуковский, правда, помогал ей получить продукты. К чести его будь сказано. Лидия Алексеевна была страшно худой, жила в крошечной комнатке, — из квартиры ее выселили. И ходила в одном и том же сером длинном платье. Она погибала с голоду.
Читать дальше

Философ Руссо одного за другим сдал в приют пятерых детей. Его сожительница детей рожала, а потом их относили в приют. Руссо писал, что хочет, чтобы дети стали крестьянами. Здоровый труд на свежем воздухе, простая пища, гармония с природой… Скорее всего, малютки просто умерли в приюте — условия в 18 веке были ужасающими. Но Руссо об этом не думал. Он писал трактат о правильном воспитании детей, который принёс ему славу великого педагога и просветителя.

Лорд Байрон отдал в монастырь свою незаконнорожденную дочку Аллегру четырёх лет от роду. Сначала он забрал девочку у матери, а потом она надоела поэту. «Она упряма как мул и прожорлива как осел!», — так поэтично Байрон охарактеризовал своего ребенка. Девочка мешала ему; он жил в замке. Трудно представить, как в замке может мешать четырёхлетний ребёнок… В монастыре девочка начала хиреть и чахнуть. «Бледная, тихая и деликатная», — такой её запомнили. При участии монахинь Аллегра написала письмо отцу; вернее, жалостливые монахини написали от ее лица просьбу навестить… Байрон сказал, что Аллегра просто рассчитывает на подарки. Незачем ехать! В пять лет девочка умерла среди чужих людей.

Поэтесса Марина Цветаева тоже отдала своих детей в приют в голодные годы. И приказала не говорить, что она — их мать. Дескать, они сироты. В приюте младшая дочь, Ирина, умерла от голода и болезней. Условия содержания детей поэтесса видела своими глазами — под видом крестной матери она навестила детей. Старшую дочь она потом забрала. Младшая погибла среди чужих людей. Подробнее об этой истории можно прочитать в «Смерть Ирочки Эфрон».
Читать дальше

У магазина стояла женщина и продавала носки.
Уродливые довольно носки, неумело связанные. И очень большие, размера сорок седьмого этак. Стоит и робко держит эти чудовищные носки в руках. Продаёт, значит.
А другая женщина шла в магазин, чтобы купить курицу и хлеба. Капусты, свеклы купить. И картошки. И какого-нибудь вкусного печенья к чаю. Ей как раз зарплату дали. Она решила сварить борщ и полакомиться вкусным печеньем.
И зачем-то она зацепилась взглядом за эти носки. Вернее, за печальный взор той унылой и бледной дамы, что их продавала. И от некоторой неловкости спросила владелицу носков: «сколько стоит?». Вот за язык словно кто-то потянул!
Хозяйка носков стала носки нахваливать несмело. Мол, это носки очень полезные. Они из Джерри.
А это ведь лечебная шерсть, собачья-то. Сейчас Джерри сам заболел и ему надо покупать лекарства. Но шерсть собрана ещё когда пёс был здоров, вы не думайте! Это хорошая шерсть и лечебные носки. Купите их вашему мужу, а я смогу купить лекарство для Джерри! Мне не хватает немного…
И эта с носками-то расплакалась. Стоит, всхлипывает и трясёт ужасными ластами-носками… Жалкое такое зрелище.
Эта Марина не выдержала и купила носки. Сама не зная, зачем. Купила и думает: «что же я делаю? Денег не так уж и много. А главное, куда я их дену? Главное, мужа-то нет у меня!».
Это она вспомнила вдруг, что мужа нет. Словно очнулась. А теперь ещё и денег мало осталось. И в руках — страшные носки из неведомого Джерри. Странного вида и цвета детской неожиданности…
Читать дальше

Воспоминания одной женщины, пережившей блокаду, поразили меня.

Когда кольцо сомкнулось вокруг города, ещё работали магазины. Продукты были по карточкам, но продавались вещи: шляпы, детские сачки для ловли бабочек, всякие дешевые украшения. Кому они нужны, если жизнь в опасности? Но магазинам приказано было работать, — они и работали.

И юная девушка с мамой зашли в магазин. Они были довольно легкомысленные. Такие дамочки, как ленинградцы говорили. Модницы с веселым и легким нравом, которые тревожились, конечно. Но думали, что через пару недель война кончится. Все будет хорошо!

Мама и дочь улыбались. Рассматривали товар на полках. Они только что зарплату получили, вот и решили потратить. Очень легкомысленно. Они купили купальники! Это было так дико и странно, что печальная продавщица даже спросила: зачем? Зачем вам купальники холодной ленинградской осенью, ведь война. Война и зима впереди.

А дочь ответила наивно и радостно, — ей голубой купальник очень-очень понравился! — что война ведь кончится. И зима пройдёт. А потом наступит лето и можно будет купаться. Можно поехать на пляж, к заливу. И обновить голубой купальник. А пока пусть лежит! Греет душу. От него настроение хорошее!
Читать дальше

Кризисы мы переживали, да еще какие — достаточно начало девяностых вспомнить. Или девяносто восьмой… Когда за день все сбережения превратились в ничто, — хватило продуктов купить и мешок муки…

Но тогда лет было значительно меньше. В двадцать пять-тридцать все же проще пережить трудное время, сохранить надежду и силы. В молодости проще восстановиться и снова подняться, если упал.

А что делать в пятьдесят? Ну, или когда тебе за сорок. Пенсии еще нет, рассчитывать не на что, источники дохода скукоживаются, как шагреневая кожа, а платежи — куда же они денутся, квитанции приходят. И есть что-то надо.
И так трудно снова привыкать к недостатку, к бедности, к экономии и к тревоге… Особенно, если привык жить довольно хорошо. Если начал надеяться на стабильность. Забыл трудные времена. Так тяжело видеть, как рушится все, что было создано за жизнь. Многие про это говорят в отчаянии.

…Во время Первой мировой Агата Кристи была молода. Она работала в госпитале, первый муж воевал в авиации. Продуктов мало было, работы — много, но была надежда и молодость была. Вся жизнь впереди! И еще полно сил, запас энергии огромный в молодые годы…
А во время второй мировой Агате было уже под пятьдесят. Она стала известной писательницей, ее книги издавались на всех языках. Она купила прекрасный дом с садом; и еще несколько домов. Бедность осталась в прошлом, настало время воплощать мечты.
И замуж Агата Кристи вышла счастливо, по любви, за археолога моложе себя на 14 лет. Забылась боль предательства, которое совершил первый муж. Началась хорошая жизнь!
Читать дальше

в хорошей семье. В обеспеченной и благовоспитанной. И заявила эта юная леди, что хочет стать золотарём. Говночерпием, прошу прощения за грубое слово — другого перевода нет. Или, скажем, проституткой.

Примерно такой же шок испытали родители юной Флоренс Найтингейл, когда она сказала, что станет сиделкой. Слова «медсестра» тогда не было в помине. Говночерпий, проститутка, сиделка — были позорными словами. Ниже падать некуда! Сиделки — грязные бабы-пропойцы, которых нанимали «дохаживать» безнадёжно больных. Сиделки нецензурно ругались, как портовые грузчики, накачивались джином, били больных и крали все, что под руку попадалось. Вот какими были сиделки.

Родители отвернулись от Флоренс; их можно понять. А она стала основательницей сестринского дела. Она училась правильно ухаживать за больными — она считала, что от заботливого ухода зависит выздоровление. Без отвращения и раздражения она обмывала гнойные раны, перестилала своим методом белье, меняла повязки, проветривала комнаты; и учила этому других. И писала книги простым и понятным языком. И основала целую систему выхаживания больных и облегчения страданий умирающих.
Читать дальше

Вот вы придете ко мне в гости, предположим.

И все будет просто чудесно: будем пить ароматный чай, мармелад или конфеты есть. И беседовать о высоких материях или о жизни. Вы расслабитесь и откинетесь в кресле, вам станет хорошо и спокойно. Тепло и уютно. А потом я пойду и запру дверь в комнату, где мы сидим, на ключ. И скажу, что я не отопру двери еще час. И продолжу беседу.

Вернее, попытаюсь ее продолжить. Потому что желание вести добрые разговоры у вас растает, как сахар в чае. Вы испытаете смутное напряжение. Может быть, вы не собирались уходить еще часа два-три. Может, вы вообще не думали об уходе, как-то забыли об этом. Вам просто было со мной хорошо и интересно. И спокойно. И перестало быть хорошо, когда я заперла дверь на ключ и сообщила, что еще час их отпирать не буду.

Но ведь ничего не случилось! Вы меня знаете, в комнате нет ничего опасного, чая достаточно, конфет полная коробка и в туалет вам не надо. Нет. Теперь надо. Появилось это желание. Пока слабое. А желание открыть двери — сильное. И беседовать вам уже не хочется. И я вам перестала нравиться. Потому что я лишила вас свободы, пусть и в мягкой форме. На час. В прекрасных условиях…
Читать дальше

Он и сам состарился. И получал крошечную пенсию — у писателей пенсия так себе, если они ничего оригинального не пишут нецензурной лексикой.
И собака большая была, вроде борзой. Худая, высокая, страшная стала такая — шерсть свалялась, глаза слезятся… Её трудно было водить гулять — писатель жил на пятом этаже. И у него тоже болели ноги и спина. И видел он плохо. Собака делала лужи в квартире — это бывает от старости.
И тащить её на улицу было трудно, приходилось помогать и поддерживать. И писателю советовали все усыпить собаку, чтобы не мучиться. Так легче. И собаке будет легче. У мёртвых ничего не болит.
Писатель стал думать об этом. Тем более, на лекарства и на еду для собаки уходило много денег — для него много. И пол постоянно подтирать приходилось…
Однажды утром писатель вытащил кое — как своего дряхлого пса на улицу. Лето было. Солнце сияло. Зелень и яблони цветут… И писатель думал вот эту мысль — про усыпление.
Он устал. И вдруг он заметил, что его собака, шатаясь, куда — то тянет его, поводок тянет. Еле идёт, но идёт куда-то целенаправленно. Писатель вздохнул и пошёл, куда собака его вела. А пёс оборачивался и смотрел подслеповатыми глазами на хозяина: звал.
И они шли, шли… И пришли на такую лужайку между домами, далеко — там уже новые дома построили, всё изменилось. Но лужайка осталась. Там давным-давно писатель гулял со своим молодым и весёлым псом.
Читать дальше

В дорогом и модном ресторане подавали изысканные кушанья на красивых тарелках. Почему-то квадратных. И вокруг кучки кушанья нарисованы ещё более изысканным соусом какие-то загогулины. Официанты тоже очень утонченные и изысканные; нас обслуживал утонченный Юлиан, похожий на артиста балета. Настоящий аристократ. И подали десертные вилочки, конечно. И рыбные ножи, само собой. И совершенно несъедобную еду в виде сухих ломтиков и влажных кучек, зато подогревалось все на спиртовке, которую царственным жестом зажег Юлиан. Кроме нас, никого в зале не было. И, видимо, давно никого не было, потому что еда состарилась и пожухла в ожидании гостей. Но все было исключительно утонченно и изящно. И дорого.
А потом мы зашли в простую «узбечку», потому что мой знакомый честно сказал, что не наелся. Он большой человек во всех смыслах; вот и не наелся. Щупальца осьминога в соусе его не насытили, а зеленое месиво, размазанное по краю тарелки, не придало сил. Хотя он честно съел это месиво мельхиоровой лопаточкой для икры под холодным взглядом Юлиана…
И в узбекском кафе подавали большие порции плова и лапши с мясом. Салат из капусты в миске, горячую лепешку, шашлык… Пирожки с бараниной и селёдку с картошкой. И борщ; очень, кстати, хороший наваристый борщ с золотыми кружочками жира, красный такой, как положено. Это эклектика, как сказал бы изящный и манерный Юлиан. Дешевое простое кафе, вроде столовой. Народу масса! И все с аппетитом едят горячую свежую еду. Нет десертных вилочек и лопаточек для икры. И ножниц для лобстера нет. Как и самого лобстера. Но все очень вкусное и свежее, порции большие, и никто не стоит над душой. Все едят, насыщаются. Наполняют себя энергией.
Читать дальше

Чехов был красивый мужчина. Много женщин влюблялись в него, а он прохладно к ним относился. Как говорится, поматросит и бросит. И в рассказах опишет иронично. Любил Антон Павлович Чехов женщин, но говорил так: мол, жена должна быть вроде луны. Появляться только иногда и не мешать свободе и одиночеству. Только на такой женщине-луне можно жениться…

Особенно грустная история случилась с молоденькой девушкой Ликой Мизиновой. Ей было 19 лет, когда она познакомилась с Чеховым и полюбила его. И Чехову она нравилась. Он гулял с ней, разговаривал, намекал на чувства… А потом начинал связь с какой-нибудь доступной дамой. Потом снова вызывал к себе в поместье Лику. Послушает, как она романсы поет, намекнет на свои чувства — и отправит восвояси. Однажды он в письме сделал ей предложение. Наверное, она растаяла от счастья и любви. Но Чехов пояснил: это шутка. Просто шутка!

Лика очень любила писателя. Она впала в депрессию, начала выпивать и связалась с проходимцем, уехала за границу, чтобы забыть свою любовь. Испортила себе репутацию, а проходимец оказался женатым человеком и Лику бросил беременную. Ребенок родился и сразу умер. А Лика начала не выпивать, а пить.
Читать дальше

Вначале скажут: тебе надо по-другому одеться. Потом скажут, что надо похудеть. Потом — что надо энергичнее двигаться и смотреть веселее! Оптимистичнее. И не жаловаться. Сменить прическу надо. Прочитать модную книгу и фильмы для саморазвития посмотреть. А когда похудеешь, сменишь прическу, наденешь другие вещи и начнёшь оптимистично улыбаться, скажут, что ты слишком старый. И что тогда делать?

Так один муж сказал жене, с которой двадцать пять лет прожил. Когда она в спортивном модном костюмчике шагала с ним в трудном походе с тяжелым рюкзаком за спиной. Всю жизнь она худела, надрывалась в спортзале, качала пресс и делала стрижки; как мужу нравилось. И смотрела фильмы, которые ему нравились. И читала книги, которые он рекомендовал. А в отпуске сплавлялась по рекам и ползала по горам. И вечерами у костра, отмахиваясь от комаров, пела бардовские песни под гитару. Муж любил именно так проводить отпуск. Вот жена все делала так, как ему нравилось. Внимала критике. Старалась. А потом он рассердился, что она медленно идёт с рюкзаком. И сказал: ты слишком старая!
Читать дальше

Жила в роскоши. Она была аристократка. Все у неё было: дворец, драгоценности, платья, рояль…
Она воспитывалась в пансионе для благородных девиц. Носила тугие корсеты — для осанки. Такие, что дышать трудно. Вставала в шесть утра и умывалась ледяной водой. Шла с девочками на молитву.
В спальне было двадцать девочек, у каждой — своя железная кроватка, хлипкая подушка, тонкое одеяльце; температура — десять градусов. Одежду надо было так сложить на стульчике, чтобы классная дама видела: чулки на месте! От холода иные девочки пытались в чулочках спать. Их наказывали: оставляли без обеда.
Ну, помолятся и идут завтракать: чай и хлеб с маслом. Все.
Кормили мало; если кто тайком что-то съест, например, бутерброд родители принесут — наказывали.
Родители раз в неделю навещали. И общались при классной даме с девочкой. А выходных не было; пели в хоре и молились. И изучали хорошие манеры: доносить подло. Надо делиться, если разрешили лакомство получить от мамы с папой. Надо держать осанку и приседать в реверансе — тренироваться. Дорогое белье носить — вульгарно; белье должно быть просто чистым. А деньги лучше бедным отдать.
Читать дальше

мне рассказали. Про очень уродливую собаку. Которая даже не на собаку похожа, а на осла. На осла из мультфильма про Шрека. И так же прыгает и кривляется. И размером с осла почти. Ещё она поросла жесткой щетиной, особенно лицо. То есть, улыбающаяся морда. И ноги кривые. И попа неприличная совершенно. И прыжки, и улыбка во всю щетинистую морду…
Эту собаку купила одна гламурная девушка-цаца. Ее так и звали в парикмахерской, где она работала — Цаца. Или Фифа. И советовали поправить корону, потому что вид был заносчивый. И она ни с кем не дружила из мастеров. Ходила вся такая гламурная, на шпильках, и не принимала участия в вечеринках. И у неё даже молодого человека не было, что понятно — кто к такой цаце подойдёт? И вот эта цаца учудила: купила за пять тыщ рублей уродскую собаку. У соседа-алкаша, который собаку бил и не кормил. И эта высокомерная дура предложила ей собаку отдать. Сосед был пьян, но не глуп. И заломил цену — пять тыщ рублей! За меньше друга не продам! И продал; она заплатила!
А потом на потеху публике стала с этой уродской собакой гулять. Идёт такая гламурная цаца на каблуках, а с ней — вот этот осел из «Шрека» с голой попой и улыбкой на щетинистой морде… Все во дворе хохотали и пальцем показывали. А потом к цаце подошёл мужик со щетинистой мордой и вообще — страшного вида. Вылез из роскошного джипа и подошёл. И сказал: «Здравствуйте! Я давно к вам хотел подойти, но стеснялся — вы очень красивая и изящная. А я не очень. Я боями без правил занимаюсь. Меня Вова зовут. У меня в вашем доме тетя живет, я приезжаю ее навестить. И вы мне очень понравились. Но я стеснялся к вам подойти. А теперь увидел вашу собаку, и стеснение прошло! Какая милая собака! Давайте вместе с ней гулять!».
Читать дальше

Один пожилой человек жил отдельно. И дети очень за него беспокоились, приезжали проведать, продукты привозили, лекарства — этот человек болел постоянно и плоховато ходил. Всю жизнь он много и тяжело работал на Севере, пахал, как лошадь. И хорошо зарабатывал всегда. И пенсия у него получилась очень приличная по нашим меркам. И квартира хорошая, большая. И он все сидел на диванчике и телевизор смотрел — «смотрел», — громко сказано, слушал, потому что плохо видел. Включит на полную громкость и слушает — слышал тоже плохо. Ему девяносто лет, вот что я вам скажу.

Ну и вот, семья забеспокоилась за старичка очень; он и раньше иногда выходил в магазин за молочком, а тут начал куда-то ходить вечерами, с палочкой. Наденет шляпку и уходит; бдительные соседи рассказали. А сам он не рассказывал, притворяясь, что не слышит, о чем его спрашивают. Ну, семья, дети, внуки, правнуки быстренько выследили старичка — чего там особо выслеживать-то? А он повадился ходить в маленькое кафе рядом с домом. Он красиво одевался, галстук, пиджак, шляпка. И, опираясь на палочку, шел в это кафе. Ресторанчик такой. И там вел ужасный образ жизни: заказывал себе немножко шашлычка или самсу. Соус. Лук нарезанный. И напитки. Две-три рюмочки напитка. И еще чашечку чая и сладкое. И так сидел, наслаждаясь каждым кусочком, зубы у него крепкие, искусственные. И он делался румяным, старался кушать медленно-медленно, чтобы подольше в кафе посидеть. И музыка еще там играла, вроде «Черные глаза». Все это он вполне мог себе позволить на пенсию — понемножку, по чуть-чуть.
Читать дальше

Писатель Бунин привел в дом при живой жене молодую девушку.
И сказал, что она будет с ними жить. Дескать, это его секретарша. И жене пришлось смириться: она была немолода, денег у нее не было, и пристанища тоже. Она плакала, а потом смирилась. Сказала, мол, так Богу угодно…
Все смеялись и перешептывались, вопросы задавали обидные. А они так и жили втроем — высокие отношения! Представляю, каково было жене такое терпеть. Она любила мужа. Это еще обиднее, конечно.
Но тут случилось вот что: Бунин расслабился, подобрел от такой приятной жизни и пригласил в гости одного маляра, который писал стихи. Бедного талантливого юношу Зурова. И жена писателя к юноше прониклась сочувствием, и стала о нем заботиться. Маляру очень понравилось гостить у Бунина. Кормят хорошо, обращение деликатное. Ну, он и остался навсегда. Что возьмешь с сумасшедшего?
А он и оказался сумасшедшим. И гонялся за Буниным с опасной бритвой. Драться лез. И так язвительно усмехался, когда Бунин что-то рассказывал. И вырывал цветы, которые Бунин в саду сажал, чтобы наказать писателя, если он как-то не так себя вел.
Так и жили вчетвером. И Бунин жене сказал, мол, знаешь, Верочка, а вдвоем лучше все-таки жить было. Хотя и немного скучно. Давай жить вдвоем! А жена ответила, что уже поздно. Нехорошо выгонять людей на улицу. Мы в ответе, Ваня, за тех, кого приручили!
В итоге вот что случилось: молодая особа изменила Бунину с женщиной и сбежала подальше от странного дома, по которому ходил маляр с бритвой.
Читать дальше