Тег: поколение

Знаете, я обожаю своё поколение. Мы застали пластинки и бобины, перекручивали на карандаше кассеты и сидели под стационарным телефоном в ожидании звонка; ещё помним дискеты и диафильмы, но наравне с сегодняшними тинейджерами свободно осваиваем все новинки техники. Мы ещё любим Высоцкого и Магомаева, но и не впадаем в эпилепсию от современных ритмов. Более того, у нас и здесь нашлись «любимчики». Мы точно знаем, что в этом мире больше никогда не будет таких как Майкл Джексон, Queen и Led Zeppelin, и никому до сих пор так и не удалось заменить нам утраченных Белоусова, Талькова и Цоя.

Это мы в детстве часами выглаживали колючую советскую школьную форму и красный галстук, а сегодня также трепетно заботимся о замшевой обуви. Нам никогда не понять, как на улице может быть скучно, ведь каждый из нас может сходу насчитать сотни забав «без ничего», десяток игр с мячом, штук семь развлечений с обычной палкой и консервной банкой, не говоря уж о наличии мелков и прочего «богатства». Это мы разговариваем цитатами из книг, мультфильмов и кино, а в глубине души сочувственно смотрим на тех, кто спрашивает: «А откуда это?»…
Это для нас работала целая индустрия детских киностудий, и лучшие актёры изощрялись в умении петь, танцевать и изображать наших любимых героев – лишь бы мы росли нормальными людьми!
Читать дальше

Мы застали пластинки и бобины, перекручивали на карандаше кассеты и сидели под стационарным телефоном в ожидании звонка; ещё помним дискеты и диафильмы, но наравне с сегодняшними тинейджерами свободно осваиваем все новинки техники. Мы ещё любим Высоцкого и Магомаева, но и не впадаем в эпилепсию от современных ритмов. Более того, у нас и здесь нашлись «любимчики». Мы точно знаем, что в этом мире больше никогда не будет таких как Майкл Джексон, Queen и Led Zeppelin, и никому до сих пор так и не удалось заменить нам утраченных Белоусова, Талькова и Цоя.
Это мы в детстве часами выглаживали колючую советскую школьную форму и красный галстук, а сегодня также трепетно заботимся о замшевой обуви. Нам никогда не понять, как на улице может быть скучно, ведь каждый из нас может сходу насчитать сотни забав «без ничего», десяток игр с мячом, штук семь развлечений с обычной палкой и консервной банкой, не говоря уж о наличии мелков и прочего «богатства». Это мы разговариваем цитатами из книг, мультфильмов и кино, а в глубине души сочувственно смотрим на тех, кто спрашивает: «А откуда это?»…
Это для нас работала целая индустрия детских киностудий, и лучшие актёры изощрялись в умении петь, танцевать и изображать наших любимых героев – лишь бы мы росли нормальными людьми!
Мы ещё умеем дружить и не прощаем предательства. Мы ещё помним, что любить человека – отнюдь не синоним слова «спать» с ним. Мы пережили развал страны, 90-е, парочку мировых кризисов и несколько воин (особенно внутренних). До нас, наконец, дошло, что наши родители делали для нас всё, что могли. Даже если не делали ничего. Мы теперь уже точно осознали, что «круто» – это не клубы каждые выходные, не градусы в стакане, а здоровый цвет лица, крепкий сон и дорогие люди рядом.
Читать дальше

Поколение Me Me Me – это хэштеги, это селфи-палки, это инстаграмм, в котором больше фотографий еды, чем просмотров. Это взаимный фоллоу в твиттере и репост розыгрышей из пабликов в контакте.
Поколение Me Me Me – это когда твой одиннадцатилетний брат – популярный видеообзорщик, но только третий по популярности видеобзорщик в своем классе. Это премиум аккаунт вместо школьного завтрака, это код активации нового питомца в онлайн игре вместо щенка на день рождения.
Поколение Me Me Me – это люди, которые меряются размерами диагоналей мониторов и производительностью процессора в своих смартфонах. Это люди, определяющие статус человека количеством лайков под его аватаркой, часами проведенными в компьютерной игре и числом подписчиков.
Поколение Me Me Me – это поколение обзорщиков, стримеров и блоггеров. Это Катя Клэп, Ивангай и Макс +100500. Это люди имеющие тысячу друзей в социальной сети и стесняющиеся спросить дорогу у прохожего.
Поколение Me Me Me – это бизнес, основанный на перепродаже игровых предметов, это круглосуточный мониторинг колебаний цен, молниеносная реакция на изменение рынка и безошибочное чувство тренда, достойное воротил с Уолл-стрит, и заработок достойный уборщика в McDonalds.
Поколение Me Me Me – это DOTA 2 вместо футбола, League of legends вместо хоккея и по десятке популярных игр на каждую дисциплину олимпиады. Это пятнадцатилетний школьник из Пакистана, выигрывающий в компьютерной игре семь миллионов долларов.
Читать дальше

Все мы – результат свернутого эксперимента. Мы росли в атмосфере пьянящих перспектив, в стране, которая наконец-то перевела дыхание после смены режима и десяти лет пост-развальных судорог. Телевидение, образование, искусство – все было пропитано неким свежим вкусом. Мы были слишком юны и не понимали, что люди, отвечавшие за культурное и медиа-пространства, чувствовали себя детьми в закрытой на ночь кондитерской. Все темы, которые нельзя было даже затрагивать в СССР, оказались дозволены. Разгул бандитизма и движения сепаратистов в регионах пошли на спад. Внезапно взрослые оказались в сравнительно спокойной и безопасной стране, в которой, к тому же, стало можно говорить и делать абсолютно всё, чего они не могли себе даже представить в своей советской молодости.

И мы росли в этой среде, где люди, воспитывавшие нас, возможно, и сами не понимали своих ощущений. Им, с одной стороны, стало можно всё. Запретные ранее шутки, невозможные путешествия, новые способы заработка – перед нашими старшими открылся необъятный горизонт возможностей. Но с другой стороны, они потеряли опору под ногами. Весь идеологический и геополитический каркас, на котором они росли, в несокрушимости которого их убеждали с рождения, рухнул. Как бы каждый из них ни относился к своей погибшей стране, настолько кардинальные перемены в мире вокруг не могли пройти бесследно ни для кого. Советский человек стал полностью свободен лично, но оказался в тумане неопределенности. Даже те, кто не утруждался рефлексией, или не умел ей заниматься, определенно испытывали чувства этого спектра, пусть и не понимая их. Все средства масс-медиа, все разговоры на улице, сама манера жизни передавали им это ощущение. И это ощущение мы впитали с молоком матери.
Читать дальше

Ты прожил жизнь обычного человека.
Смотришь на молодежь с улыбкой и немного завидуешь.
Что было в ваши восьмидесятые?
Дискотеки, где собирались все кому не лень и бились район на район.
Пикники на природе.
Пьянки на кухне и политические анекдоты.
Чем тоньше намек, тем интереснее.
Было радио «Свобода» и рок.
Который надо было доставать и переписывать с бобины на бобину или с кассеты на кассету.
Потом ты женился, пришли девяностые.
Вы выживали, как могли.
Чтобы собрать ребенка в школу, продали все золото.
Лишь ковер на стене остался напоминанием о светлых временах.
Наступили тучные нулевые.
Первое время вы выживали.
Но потом смогли позволить себе отдых в Турции.
Петрович с цеха сказал, что можно взять недорого путевку.
— А как же загранник? Тяжело, наверно, оформлять?
— Да не, там только сфотаться надо и пакет документов собрать, но в фотоателье все знают.
Каждый год вы ездите в Турцию и Египет с семьей.
Господи, да разве мог ты в восьмилесятые–девяностые мечтать о заграничных курортах? Разве мог мечтать о сервисе, как в фильмах?
Радостный, фотаешь себя на фоне прекрасного южного солнца.
Ах, как красив закат в Анталии.
— Люсь, а давай я сфотаю тебя, будто ты держишь солнышко в руках.
Ты знаешь, что многие из знакомых делали такое фото.
Но почему Люська не имеет права на такое? Ведь это действительно красиво.
В тучные нулевые вы смогли позволить себе компьютер.
Ну, как себе? Сыну, ведь вам он не нужен.
Читать дальше

Я работаю в школе четвертый год. Мне 25, им — от 15 до 18. Сам я считаю, что примерно одного с ними поколения, однако, когда я учился в школе, наше поколение не воспринималось как-то по-особенному, а современный школьник для большинства — явление неизученное.

Часто меня спрашивают: «И как школьники?» «А что они?» — говорю. «Ну они какие-то другие, да?» Другие — эту характеристику я слышу чаще прочих. На просьбу пояснить значение обычно отвечают:

они ничего не хотят;
не читают, все время в телефоне;
мы в их возрасте о другом думали;
им, кроме развлечений, ничего не нужно;
не хотят работать, хотят, чтобы им все легко доставалось.
Похожие реплики можно услышать во все времена. Но меня интересует природа именно сегодняшней проблемы поколений, ведь мы с ними смотрим одни фильмы и сериалы, сидим примерно в одних пабликах, читаем одни СМИ, шутим одинаково. Однако разница все-таки есть. И она ощутима.

Прежде чем писать этот текст, я поговорил более чем с сотней московских школьников и несколькими десятками студентов-первокурсников, поэтому выводы по большей части основаны на наших с ними диалогах и моем опыте.
Читать дальше

Я работаю на конвейере. Как японец. Мой конвейер называется МГУ. Наше производство очень нужное, но опасное. Сырьё, из которого производится наша продукция, — это звонкоголовые калеки среднего образования. Сама же продукция, конечный результат – специалисты очень высокой квалификации.
Так уж сложилось, что 70% будущих гуманитариев – девушки. В некоторых областях их 95%. Это самые опасные производства. Конечно, человек привыкает ко всему: к колымским морозам, к донбасским шахтам, к тропическим сезонам дождей. Даже к тещам привыкает. Но к роли преподавателя в женской аудитории привыкнуть ой как нелегко. Вроде бы ты Макаренко, а вроде – Луис Альберто. Какой-то Дон Жуан с классным журналом или «Первый учитель» в борделе. То ли всё это – дидактика, то ли – эротика. Какая-то ощущается двойственность и тревога, нервозность и недосказанность. Легко ли говорить о Достоевском, глядя на мини? Вернее, не глядеть на мини, говоря о Достоевском. Тут так запутаешься, что и читая в тиши кабинета Достоевского, начинаешь отчего-то думать о мини, а снимая, пардон, в тиши будуара с кого-нибудь мини, начинаешь зачем-то, как идиот, говорить о Достоевском. Очень все это сложно и зыбко. Со стороны, конечно, кажется, что у нас не работа, а этакий заплыв в шоколаде. Околачивание груш под сенью девушек в цвету. Но это не так. Впрочем, прекращаю «жалобы турка» и высказываюсь по существу. Какие они, девушки – XXI?
Читать дальше

2017 год:
Нынче дети грубые, не любят гулять и играть, ничего им не интересно, потому что у них есть планшет и социальные сети. В планшете мультики и игры, а в социальных сетях — мемы и педофилы, вот и залипают целыми днями. Нет, чтобы с друзьями пообщаться, так они в парке с товарищами — со смартфоном в руке, в кафе зайдут — селфи вместе делают! Раньше такого не было, просто напасть с этим поколением. Кажется, мы его потеряли.
2002 год:
Нынче дети от рук отбились, ничего им не надо от жизни, всё готовое подавай, и разговаривают каким-то нечеловеческим языком: “Ня! Кавай! Десу!” Всё потому, что у них есть форумы, аниме и субкультуры. Намажут глаза подводкой и някают над своими китайскими порномультиками по форумам. Нет, чтобы с друзьями куда-то выбраться, кроме этих идиотских форумных сходок по паркам и анимешных вечеринок по кафешкам! С совестью непонятно, а ума у них точно нет. Просто поколение-конец. Кажется, мы его потеряли.
1987 год:
Нынче дети — оторви да выбрось, н чем не интересуются, ничего им от жизни не надо и волосы дыбом. А всё потому, что у них видаки, рок-группы и лак для волос. Устроят на голове дикобраза и давай свой рок сипеть и хрипеть. Нет, чтобы с товарищами погулять, в смысле, не с магнитолой на плече, и ещё сидят толпами кто по подъездам, кто по хатам с видаком. Смотрят эротику и ужастики, мозги набекрень. Совести нет, зато больно умные. Страшно подумать, что понарожают таких же дикобразов. Потерянное поколение совершенно. Раньше такого не бывало.
Читать дальше

Мы, поколение тридцатилетних, ещё застали этих бабушек.
Помню, как-то давно, в гостях у подруги, я очень удивилась, увидев, как бабушка её, после еды, перед тем, как вытереть стол, старательно собирает все упавшие на него крошечки и аккуратно, с ладошки, отправляет их в рот.
Я знала, что она пережила войну и голод, и должно быть, призраки этого голодного прошлого заставляли её, спустя шестьдесят с лишком лет после войны, так нелепо собирать эти, никому в двухтысячных не нужные крошки.
Я это понимала. Головой. Потому что она так объяснила, заметив мой заинтересованно-недоумённый взгляд.

Но на самом деле я не могла понять внутри.
Это было так старчески, и так чудачески. Собирать крошки, когда после войны прошло больше шестидесяти лет и в магазинах полно хлеба. Какого хочешь хлеба. И вообще любой еды.
Такая, казалось мне, глупость. Почти маразм.

Мы как-то сидели с давней приятельницей, тоже Катькой, и она рассказывала про детство. И про колбасу.

Ну, то есть, детство её пришлось на девяностые, когда с колбасой была напряжёнка. Вообще, конечно, напряжёнка была со всем, но почему-то именно колбаса, обычная, та самая варёная колбаса, которая когда-то была по два-двадцать, а потом её не стало, отпечаталась в памяти как исключительный деликатес.
Читать дальше

Живет себе семья. Молодая совсем, только поженились, ждут ребеночка. Или только родили. А может, даже двоих успели. Любят, счастливы, полны надежд. И тут случается катастрофа. Маховики истории сдвинулись с места и пошли перемалывать народ. Чаще всего первыми в жернова попадают мужчины. Революции, войны, репрессии — первый удар по ним.
И вот уже молодая мать осталась одна. Ее удел — постоянная тревога, непосильный труд (нужно и работать, и ребенка растить), никаких особых радостей. Она вынуждена держать себя в руках, она не может толком отдаться горю. Изнутри раздирает боль, а выразить ее невозможно. И она каменеет. Ее лицо представляет застывшую маску, ей физически больно отвечать на улыбку ребенка, она минимизирует общение с ним.
Только вот ребенок не знает всей подноготной происходящего. Единственное объяснение, которое ему в принципе может прийти в голову: мама меня не любит, я ей мешаю, лучше бы меня не было. Пока мать рвет жилы, чтобы ребенок элементарно выжил, не умер от голода или болезни, он растет себе, уже травмированный. Не уверенный, что его любят, не уверенный, что он нужен.
Идут годы, очень трудные годы, и женщина научается жить без мужа. Конь в юбке. Баба с яйцами. Назовите как хотите, суть одна. Это человек, который нес-нес непосильную ношу, да и привык. Адаптировался. И по-другому уже просто не умеет.

Самое страшное в этой патологически измененной женщине — не грубость и не властность. Самое страшное — любовь, она может убить своей заботой. У меня была подружка в детстве, поздний ребенок матери, подростком пережившей блокаду. Она рассказывала, как ее кормили, зажав голову между голенями и вливая в рот бульон. Потому что ребенок больше не хотел и не мог, а мать и бабушка считали, что надо.
Читать дальше

С каждым днем все больше людей жалуется на проблемы с мозговой деятельностью — на все возрастающую рассеянность (т.е. невозможность концентрировать свое внимание, собираться с мыслями для решения каких-то задач), на сложности с запоминанием информации, на физическую невозможность читать большие тексты, не говоря уже про книги.

И просят дать им что-нибудь для улучшения мозговой деятельности в целом и памяти в частности. Причем, как это ни парадоксально, данная проблема характерна не только и не столько для пожилых людей, ослабевать мозгами которым, вроде как, «положено по возрасту», сколько для людей среднего и моложе среднего возраста. При этом многие даже не интересуются, почему так происходит — автоматически списывают это на стрессы, усталость, нездоровую экологию, на тот же возраст и т.п., хотя все это даже близко не является причиной. Среди моих пациентов есть те, кому далеко 70, но кто не имеет вообще никаких проблем ни с памятью, ни с мозговой активностью. Так в чем же причина?

А причина состоит в том, в чем, несмотря ни на какие доводы, никто, категорически, не хочет отказаться от, так называемой постоянной, круглосуточной «подключенности к информации». Другими словами, ускоренная утрата Ваших мозговых функций началась в тот самый знаменательный день, когда Вы решили быть постоянно «на связи». И нет никакой разницы — вынудила ли Вас к этому служебная необходимость, изнывание от безделья или элементарная боязнь быть «не на уровне», т.е. боязнь прослыть белой вороной, чудаком в среде себе подобных.

Еще в 2008 году было известно, что среднестатистический пользователь интернета прочитывает не более 20% текста, размещенного на странице, и всячески избегает больших абзацев! Более того, специальные исследования показали, что человек, постоянно подключенный к сети, текст не читает, а сканирует как робот — выхватывает отовсюду разрозненные куски данных, постоянно перескакивает с одного места на другое, а информацию оценивает исключительно с позиции «поделиться», т.е. «А можно ли это «откровение» кому-нибудь переслать?». Но не с целью обсудить, а, главным образом, с целью вызвать эмоции в виде анимированной «отрыжки», сопровождающейся короткими репликами и возгласами в СМС-формате.
Читать дальше

А теперь о важном. О нас… и о задничке …
Во все времена «то поколение» ругало нас: «Они, мол, такими не были». Их успокаивали — ничего, мы другие, но не хуже, просто другие. Просто сейчас выросло иное поколение.
Наше поколение это просто попа. Попа!
Поколение нас, «наше поколение». Да, мы другие. И мы — хуже. На нашу долю не выпало ни потрясений, ни испытаний. Мы живём мелкими страстями, но большими потребностями. Мы не хотим помнить прошлого, не думаем о будущем. Ничего не знаем, не умеем, хотим много всего и сразу, но без усилий. Что? С усилиями? Не, не надо, обойдемся. Мы — потерянное поколение. Ни ума, ни старания. Мы не знаем, кем хотим быть, зато знаем, что хотим иметь. Поэтому согласны на скучную и унылую работу, где все равно не работаем, а лишь ждём окончания рабочего дня. Мы не знаем цены жизни, любви, дружбы. Делаем выводы, не думая, берём готовые суждения и считаем их своими. Мы верим всему и не верим никому.

Мы, «наше поколение», хорошо умеем ныть и жаловаться. Учеба и работа для нас тяжкий труд, подобный каторге. Это потому, что нам ничего не интересно. Мы хотим жить «полной жизнью», но даже на это нас не хватает — хлопотно. «Геморройно». У нас страшные глаза. В них — равнодушие и пустота. Мы не начали жить, а уже устали от жизни. Мы имеем очень приблизительное представление о том, как много труда нужно, чтобы сделать хлеб. Или как выплавляется сталь. Мы лайкаем картинки с красивыми местами, но и пальцем не пошевелим, чтобы сделать мир вокруг себя лучше. Нам все должны. И при этом очень отчетливо понимаем, что никому нафиг не нужны и до нас никому нет дела. Мы — поколение без мечты, без цели, без надежды.
Читать дальше

K тому, что в нашей стране исчезают отдельные люди, мы уже привыкли. Но у нас внезапно исчезло целое поколение. Мы делаем вид, что ничего не случилось. Пропадают женщины. Пропадают женщины после пятидесяти. Они исчезли с экранов, они не ходят в кино, они не появляются в театрах. Они не ездят за границу. Они не плавают в море. Где они? Их держат в больницах, в продовольственных лавках и на базарах, и в квартирах.
Они беззащитны. Они не выходят из дому. Они исчезли. Они не нужны. Как инвалиды.
Целое поколение ушло из жизни, и никто не спрашивает, где оно. Мы кричим: «Дети наше будущее»!
Нет. Не дети. Они наше будущее. Вот, что с нами произойдет.
Всю карьеру, всю рекламу мы строим на юных женских телах и на этом мы потеряли миллионы светлых седых голов.
Почему?! Как девицам не страшно? Это же их будущее прячется от глаз прохожих.
Много выпало на долю этих женщин.
Дикие очереди, безграмотные аборты, тесные сапоги, прожженные рукавицы.
И сейчас их снова затолкали глянцевые попки, фарфоровые ляжки, цветные стеклянные глаза.
Юное тело крупным шепотом: «Неужели я этого недостойна?» Ты-то достойна. Мы этого недостойны. Мы достойны лучшего.
Мир мечты заполнили одноразовые женщины, которых меняют, как шприцы.
Поддутые груди, накачанные губы, фабричные глаза. Все это тривиально-виртуальное половое возбуждение, от которого рождается только визит к врачу.
Вы представляете стихи об этой любви?
Читать дальше

В семь не умерли от рыбьего жира перед завтраком, в десять не были сожраны монстром из шкафа, в семнадцать не повесились, глядя, как пишут не нам глупые нежности. Семнадцать лет, не часов, конечно. В двадцать пять, наверное, все кризисы переживём, мировые, личные. Живучие, очень живучие. Жаль, что никчёмные.

Мы же не здоровые как космонавты. Мы даже не здоровые как призывники. Нас уже привозили в травму интересно покалеченными, чем попало накачивали, зашивали, пересобирали без лишних деталей. И один хирург говорил не дёргаться, если еще дорога рука, а одна старая селёдка не пускала в кабинет, хотя кровь со лба текла так, что ресницы склеивались. На здоровый образ жизни смотрим с уважением, но тоже издалека, так что болели, болело, будет еще болеть. У волка боли, у медведя боли, иногда пытались аж помереть от смешного чего-нибудь, типа гастрита особо острого, в глазах пропадала картинка, и живот вспарывало раскалённой ложкой, и лежали, мокрые, слабые, вывернутые наизнанку. Ревели, хихикали, выдыхая говорили тем, кто сидел рядом — зато ощущения какие! какой опыт! а ты и не знаешь как это, лошара! — и замолкали, вдыхать учились. Те, кто был рядом, считали наше чувство юмора чувством полного идиотизма и разводили нам порошки, поджимая губы.
Читать дальше

Дело вовсе не в пошатнувшихся нравственных устоях, мутировавших моральных принципах и прочей ерунде, которая априори старательно выдаётся как специфическая особенность людей именно нашего времени. Так было всегда, каждое поколение думало о последующем, что последнее лишено того или иного. Знаменитая фраза " O tempora, o mores!" была произнесена ещё Цицероном.
Мне всегда смешно, когда говорят что-то вроде «Ах, как, наверняка, было хорошо раньше, во времена великих классиков! Нынешняя молодёжь совсем безнадёжна и аморальна!». Обычно в таких ситуациях я советую почитать маркиза де Сада, его «120 дней Содома», например. А почему бы и нет? 18 век, классика.
Странно наблюдать за собой и признавать, что меня всё-таки что-то из современного задевает. Кто ввёл в моду анорексию? Кто романтизировал психические расстройства? Кто популяризировал саморазрушение и вбил его в неокрепшие умы как единственный верный стиль жизни? Все эти вечнострадающие бледные девушки с поцарапанными лезвием руками, бесконечностями или птичками на запястьях, плавающие в формалине. Фотографии девушек, размалёванных как куклы, одетых по последней моде, но хором кричащих: «Я свободна и независима от мнения окружающих!». Фотографии засосов, синяков, порезов, ног, рук, ногтей, губ, ключиц… От этого просто голова кругом идёт. Куски социальных механизмов.
Крики о независимости взглядов и интересов, кстати, весьма потешны. Это как кудахтанье курицы, но только с чуть меньшей толикой здравого смысла.
Читать дальше

Нам около тридцати, и мы не стали брутальными работягами и примерными семьянинами. Мы — новое поколение, оставшееся детьми.
Мы не являемся тем, что написано у нас в паспорте, трудовой, чековой или медицинской книжке. Это всего лишь какие-то «маленькие чёрненькие буковки».
Нам чужды странные заморочки наших сверстников и даже людей младше нас о том какая у кого квартира, тёща, скидка, пиджак, кто к кому ушёл, отсидел, бросил, родил или сделал аборт. Это всё так несущественно и неинтересно.
Мы ко всему относимся как к игре. Всё вокруг, безусловно, условно. Мы играем: в игры, в отношения, в работу. Но в первую очередь — в игры. Подчас страшно даже посмотреть на возрастные ограничения для них (типа детям с 13 лет). Карты, войнушки, казаки-разбойники. Мы готовы просиживать ночи и уик-енды напролёт, играя за компом с друзьями. Собираясь вместе, мы разыгрываем пьесы несуществующих авторов, становимся мимами. А вот «дочки-матери» — не наша игра. Мы не понимаем людей из «той песочницы». Они взахлёб рассказывают о том, что «будет у тебя ребёнок — поймёшь, какой это кайф». Но нет у нас детей, и мы не понимаем. Смотрим, глазами хлопаем и не понимаем — зачем детям свои дети??
У большинства из нас нет даже машины — ну какая детям машина? Лучше пусть модельки собирают на подоконнике. Они же даже со стиральной машиной разобраться не могут, хотя комп к примеру собрать могут, находясь в любом состоянии — хоть во сне.
Читать дальше

Слушай, а ведь мы застали советский строй, самый конец. Вчера в пионеры приняли, а сегодня – пиздец:
Напечатали Солженицына, Суворова и прочее всякое.
Мол, дедушка Ленин был сифилитиком и маньяком.
Джинсы «Мальвин», свитер «Бойс», в школу можно без формы.
Но у нас были очень строгие моральные нормы:
Определяли одноклассниц, тех, кто сидит, раздвинув коленки – шлюхами,
Сигарету держали согнутой веточкой, чтобы матери не унюхали.
Пиво зимой на лавочках тянули — нихуя не мёрзли,
Считали, что у Цоя хорошие песни, в сопли втирали слёзы. Розовые лосины – боже мой, какие были моды:
Группа «Эйс оф Бейз», девяностые годы.
В каждом ларьке «Абсолют» и сигареты поштучно.
Четвёртый час обтираем подъезд – нифига не скучно. Интеллигентные мальчики по ночам учили блатной жаргон:
Внатуре, разборки и тёрки – хороший тон.
Драные джинсы, косухи, в ухе булавка, под глазом фонарь: «Менты? Нет, просто гопники. Наливай!»
У бабки на книжке сгорело двадцать тысяч рублей.
Это ж на пару машин, причём –«Жигулей». "
Спид-инфо", Чикатило, история царской семьи,
Депутатские съезды, попы, малиновые пиджаки.
Поступали в вузы — непонятно зачем, почти всё равно – куда.
Страна катилась в пизду, громко вопя «ура»!
В ящике булькала каша, не переваришь за раз:
Читать дальше