Тег: дед

Один я щас остался… совсем один. Старуха моя, того… уехала к сестре.
Сестра у ей болеет… каждую осень. Телеграмму шлет: «При смерти я!» Лет сорок уж помирает.
Говорю ей: «Что ж ты, поганка, делаешь? Я и так об одной ноге — ты опять норовишь сбежать. А куры на ком?
А корова? А поросенок?!» — «Я договорилася».
Договорилася она. Вот что творит, падло. Думаю развестись. А на что они щас?.. Все уж. От их щас одно беспокойство.
Зуб у ей летом болел. Думал: в гроб лягу. Враз заболел. Днем ходила — ничего, все зубы на месте. Ночью дергаться стала. Дергатся и дергатся. Твою мать! Что ж такое? А ну? Встал, свет зажег — раздуло у ей лицо — не признаешь. Ей-бо! Уже пошло на мою подушку.
— Помираю! Помираю!
— Чего,— говорю,— несешь? Кто от зуба помер? Сестра-аферистка сорок лет никак не помрет, и ты туда же. Что я тебе? Четыре утра! Куды я тебе? Кого-чего?! Спи знай! Утром у ей рот набок, язык не пролазит. Так-то говорит — не поймешь что, а тут вовсе: мы-мы. Чего «мы»?
Дескать, в больницу ее отвези. Щас!!! С утра кровельщик обещался подойти насчет сеней, изгородь на задках покосилась, козлы править надо. Я все брошу — в больницу попрусь. Туда пять километров да обратно… шесть. Пятьдесят шесть километров! Бензин дороже молока! Кто повезет? Легче без зубов жить. Ей-бо! А на что они? Цены щас — все одно ничего не укусишь. Куды я поеду?! Зачем?
Кого-чего?!
Пошел. Машины в разгоне все, и лошадей нету ни одной. Ни одной! Какая где. И что теперь делать? И где взять?!
Читать дальше

Мой дед Семен в детстве был вундеркиндом. Понятно, что в далеком сибирском селе и слова такого не знали, но ребенок, наизусть читавший Библию и складывавший в уме шестизначные цифры, удивлял всех. Проезжие купцы, проверяя мальца, проиграли отцу мальчика изрядную сумму. Богатеи поохали, поахали и забрали Семена с собой в город.

Через 10 лет отрок вернулся с кучей книжек и тетрадок. К этому времени он уже был студентом семинарии. Родители — неграмотные крестьяне, с испугом наблюдали за сыном, не вылезавшим из избы-читальни.
Нравы тогда были простые: решено было парня женить, чтобы с ума не сошел за книжками. Причем женить так, чтобы не отбоярился.

Приходит Семен домой, а там, потупив глазки, сидит уже невеста, Авдотья.
Теперь о бабке. Она была красавица. Но вот почему такая видная невеста до 24 лет просидела в девках, мне уже никто не скажет, но я так думаю, из-за характера. Крута была бабушка очень. Из-за этого наследного семейного норова страдал мой отец, да и наши с сестрой мужья поминают бабку недобрым словом, хотя и сроду ее не видели.

Глянул Семен на невесту и пропал! Где уж 18-летнему парнишке было устоять против карих глаз с поволокой, да высокой груди.

Оставил дед семинарию, стал простым пахарем, но книжки не забросил. Его возвышенная душа требовала выхода. Он повторял стихари, песнопения, молитвы и даже в самые запретные годы пел в церковном хоре.
Читать дальше

С тех пор, как умерла бабушка, дед Тихон стригся не чаще раза в год. Видимо, так он поминал свою супругу, исправно стригшую его при жизни. Из-за дедовских странностей мне хорошо запомнилось то время.

— Съезжу на кладбище и заодно подстригусь, — как всегда, дедушка бросил эту фразу всем домашним, уже облачившись в пальто и стоя в прихожей. Говорил он дежурно, будто не чаял, что в семье ещё интересуются делами без году покойника.
— А можно с тобой, дедуль?! — мне было 10, когда я впервые попросился на прогулку со своим хмурым дедом.
— Малой ты ещё, — буркнул он, стоя ко мне вполоборота и поправляя седую прядь, – вот Гоголя выучишь стихотворение – там и покумекаем.
— Но он же не поэт! – этот аргумент я крикнул в безучастную дверь. Дед ушёл.

Родители на кухне звякали вилками. Переговаривались осторожными голосами. Дедушкино поведение заставляло их думать нехорошее. Сойти с ума страшно и теперь. А в то время психические заболевания лечить не умели вовсе.

— Опять под вечер на кладбище едет. Странный стал до ужаса. Надо будет утром тоже маму навестить, всё-таки пять лет, — моя мама вечно ездила вслед за дедом на кладбище. Не знаю, чего она хотела там обнаружить. Но однажды вернулась и за чаем рассказала, что на бабушкиной могиле выросли жёлтые ирисы, которые та очень любила при жизни. Дед Тихон только кивнул.
Читать дальше

Мой дед был партизаном. С партизанами спорить нельзя. С ними вообще ничего нельзя, кроме того, что можно. С дедом можно было его слушаться и любить. Причем обязательно искренне, так как эти лесные убийцы чувствуют фальшь за версту, как когда-то чувствовали в молодости запах немецких портянок.
Он был единственным человеком в мире, которого боялся и уважал мой отец. Всех остальных жителей моей планеты отец не очень уважал. Начиная от больших свирепых мужиков, учившихся в школе на пару классов старше, и заканчивая командующим флотом. Все они, встретив отцовский взгляд, как-то сразу начинали отчётливо припоминать в душе нюансы своего ничтожества.
Я тоже прекрасно помню этот взгляд. И прекрасно понимаю страх и смятение адмирала.
И если бы я был старше, то увидел бы этот взгляд и у деда, но мне достались совсем другие его глаза.
Нет, они были не добрые, скорее в них была Параллельная реальность. Человеку, который жил в белорусских лесах и ходил мимо сожженных вместе с жителями деревень, который пустил под откос двенадцать немецких эшелонов, было неинтересно жить только в нашем мире. Он как бы заглянул за горизонт. Он, как Гендальф Белый, пройдя сквозь мрак, смеялся и плакал в два раза сильнее, чем обычный человек. Когда он злился или веселился, это было событие. Когда он приказывал, он был похож на императора; когда прислуживал, он был похож на раба. Собственно говоря, «прислуживал» дед только мне, так как видел в забавном карапузе доброго молочного щенка и, будто мафиозный Крестный отец, он грел об меня своё порочное сердце.
Однажды в тылу дед нашёл молодую красивую женщину, которая умирала оттого, что ледяной ад Ленинградской блокады отнял у неё любимого мужа и годовалого сына, которого звали Игорь.
Дед взял её за руку и сказал: «Зоя, тебе говорю, встань...» Она, естественно, встала, а он дал ей новую реальность, где был дом, сын, дочь, друзья и много солнца, потому что они любили ездить на юг.
Читать дальше

Я был единственным ребенком в семье. А у бабушек и дедушек был единственным внуком, тетка рожала строго девчонок. Естественно, я был обласкан и закормлен. И хоть меня воспитывали в строгости, я привык быть любимым всеми и от всех ждал тока добра. В первом классе 91 год сразу появилась куча уебков желающих самоутвердиться за мой счет. Сначала просто дразнили «жирный, жирный, поезд пассажирный» и убегали, потом когда поняли, что я безобидный, начались наезды и побои. Я плакал и жаловался родителям, они нихуя не предпринимали. Как только истории дошли до деда по материнской линии, все поменялось в корне.

Дед был натуральный уркаган с Лениным и Сталиным на груди, церквушкой на спине и такими же расплывшимися от времени татуированными перстнями на пальцах. Несмотря на блатной колорит, со всеми его непонятными мне тогда шутками и подъебками, старик был очень сурового и непримиримого нрава. В детстве он сполна хапнул лиха, беспризорничая в военный годы, пока отчим воевал, а мамка сидела на зоне за опоздание на работу. Так вот, дед мне строго настрого наказал «крушить ебальники», пока «кровавая юшка» не пойдет. На все охи и вздохи мамки и бабушки про то что, мол, драться не хорошо, он отвечал трехэтажным матом, не стесняясь меня. В классе был одни уебок, даже не альфа, а так, говнистый недосок, который уже всех заебал и он был самым моим ярым травителем. Уже на следующий день этот пиздюк дал мне повод. Я не стесняясь пиздошил его, пока она не начал плакать и орать. Вся беда заключалась в том, что я не знал что такое «юшка» и, посчитав что пойму, что это такое как только она покажется, продолжал экзекуцию. Вроде и кровь уже на разбитой нюхалке и ученики уже не подбадривают меня, да и сам я уже порядком устал и запыхался, а «юшки» все нет. Но наказ деда надо выполнять!!! Неизвестно сколько бы я его еще пиздил, но меня оттащила училка. Сказали, что без родителей в школу меня больше не пустят. Дома начались охи, ахи, начали заморачиваться на цветы и коробку конфет для училки. Потом пришли батя с дедом и начали орать на женскую половину, что дескать, совсем ебнулись. Дед в ультимативной форме заявил, что разбираться пойдет только он. На утро в шикарном костюме и на такси (дед был астматиком, да и вообще презирал общественный транспорт) мы отправились в школу.
Читать дальше

– Там дед помер! – закричал Андрейка. – Вон! Мам, смотри!
Мать всплеснула руками, кинулась к окну, пожевала с минуту губы.
– Да нет, – сказала она. – Всё в порядке.
Андрейка прыснул в кулак.
– Я же говорила не шутить так, – нахмурилась мама. – Это нехорошо. Что он тебе сделал?
Андрейка пожал плечами.
– Просто забавно. Шутка же…
– Ага. А всё-таки его жалко, – сказала мама и снова глянула в окно. Низенький старичок сидел на скамеечке. На картонке рядом с ним грелись на солнце фрукты. – Он тут с самого утра.
– Ага, – отозвался Андрейка.
– Вот что, – решила мама. – Отнеси ему покушать.
– Мам! – протянул Андрейка. – Я гулять. В другую сторону вообще.
– Не мамкай, – она запорхала по кухне; стукнул нож о доску. – Мигом. Будешь знать, как вот так шутить.
– Не буду, – прошипел Андрейка. – Привязалась…
Мама тяжело вздохнула.
– В кино, значит, не идёшь? И папе сказать? И…
– Да понял я! – крикнул Андрейка. – Отнесу.

Он выхватил из рук матери шелестящий целлофаном пакет, сунул исцарапанные ноги в тапочки и вышел на улицу. Солнце сразу прибило его лавиной жара. Облака на небе стёр рукой невидимый гигант, и сам асфальт, казалось, дышал пылью.

Старичок, несмотря на жару, сидел в побитом временем пиджаке и брюках, а потное лицо в кривых волосках обмахивал фетровой шляпой.
Читать дальше

Я долго крепилась, потому что мне не нравится дублирование разговоров в фейсбуке и в ЖЖ, но всё-таки этим воспоминанием хочется поделиться.

Однажды дедушка взялся читать нам «Илиаду». Список кораблей не был ему интересен, как и прощание Гектора с Андромахой. Дедушка любил битвы.

–Тогда Диомед многомощный пикой взмахнул! – декламировал он. – И метнул не впустую он острую пику! В грудь меж сосков поразил он Фегеса и сбил с колесницы.

Мы с братом сжимались на диване.

– Гнал Мерион пред собою его и, настигнувши, пикой в правую сторону зада ударил; глубоко проникло острое жало в пузырь под лобковую кость!

Брат молча пытался нащупать у себя пузырь.

– Филеид, знаменитый копейщик, в голову острою пикой ударил Педея с затылка! – гремел дед. – Медь, меж зубов пролетевши, подсекла язык у Педея. Грянулся в пыль он и стиснул зубами холодное жало.

Затем Гипсенору отсекли руку. Астиноя сразили в грудь над соском. Гипейорну, огромным мечом по ключице ударив, вмиг от спины и от шеи плечо отрубили.
Читать дальше

Пустил деда за свой компьютер.
Серьёзный человек, радиоинженер с двумя высшими образованиями.

Дедуля у меня хороший. Добрый. Честный. Малость гениальный. Поехавший еще. Но…

Был.

Этот гиперактивный старик жил в одном из самых престижных районов города — сити, по утрам высыпал на себя ведро льда из морозилки, если и пил, то до полной ужратости (наступала которая только после двух-трех бутылок водки), катался на мерсе новой модели (с надписью «СПАСИБО ЗА ПОБЕДУ МНЕ») и вообще любил меня и всех своих многочисленных родственников. Кто бы мог подумать, что он вот так возьмет и решит умереть от якобы разрыва сердца!

К слову о родственниках… Сейчас они стоят в его избе вместе со мной. Что? Почему изба? Да потому, что посреди небоскребов, элитных ресторанов и агенств, посреди всей этой роскошной бурды стоял вполне обычный дачный дворик с шумоизоляцией. За какие только деньги не предлагали дедушке продать этот участок! На них вполне можно было бы купить две квартиры в центре и отличную машину. Но, как говорил дед разным товарищам — «дерьма вам тачку, а не участок». Старик очень любил дом, в котором вырос — это было старое родовое имение, которое досталось ему по наследству, и за время его долгой жизни приобрело гигантских соседей из стекла, бетона и крови.
Читать дальше

У меня на даче в Подмосковье есть сосед – старый и вредный дед. Всё бы ничего, но дед создавал много шума, тем самым мешая отдыхать в тиши природы. Часами, а особенно в выходные, начиная с семи утра, дед на электропиле звонко обстругивал найденный на помойках столицы деревянный хлам и прочую рванину. Когда рванина заканчивалась, а трудовой оргазм еще длился, дед брал ржавые гнутые гвозди и долго-долго их ровнял, словно дятел стуча кувалдой по наковальне. В общем, своими шумовыми эффектами он извел буквально всех соседей.

На мое предложение купить ему ведро новейших блестящих и ровнейших гвоздей, дед посмотрел на меня как на идиота и изрек: «Ты за кого меня принимаешь? Да мне если надо будет, я вагон куплю». И самое интересное – из всяческих неровно обструганных дощечек весьма неприглядного вида дед сколачивал ржавыми гвоздями длинные, очень некрасивые, непонятного назначения хреновины, которые складировал возле моего забора, чем портил мне весь пейзаж.

Я долго размышлял, как же быть. На открытую диверсию типа обрезание кабеля у электропилы и умыкивание кувалды и наковальни, вроде, не пойдешь – дед весь поселок на уши поставит (он бывший партаппаратчик). Тогда я провел уникальную акцию, которая дала замечательные плоды. И дело было в шляпе! Именно в старой кепке, которую дед всегда торжественно надевал перед тем как заняться своим трудовым мазохизмом. Эту кепку он всегда вешал на крючок, приделанный к сараю.
Читать дальше

Музыку Ириша услышала, едва приоткрыв тяжелую дверь подъезда. Песня гремела басами в пустом коридоре, билась о панели и лихо скакала по ступенькам. 'Ой, Лёх, Лёха! — пела Алёна Апина. — Мне без тебя так плохо...' Ирише тоже стало привычно плохо, и она запрыгала, стараясь быстрее подняться на свой этаж. Но было поздно.
Её ждали. Ободранная дверь напротив входа распахнулась и появилась баба Нина, в оренбургском платке поверх линялого халата, со старательно подведенными злющими глазёнками, с тонкой полоской ярко-розовых губ на негодующем лице.
— Я на тебя заявление напишу, — кривя накрашенный рот, сказала баба Нина. Во рту сердито блестели от слюны ровные вставные зубы. — Пусть милиция разбирается, что с тобой делать!
— Добрый вечер! — фальшиво улыбаясь, ответила Ириша и занесла ногу через две ступеньки.
— Шляешься! Не можешь смотреть — сдай туда, где смогут! — заорала баба Нина.

Ириша, не отругиваясь, убегала.
— Жить никому не даете! Прямая дорога ему — в дурдом, тебе — в тюрьму! — разрывалась бабка, перекрикивая музыку.
— Коза старая, тебе б в дурдом… — пробормотала Ириша, поворачивая ключ в замке, распахнула дверь и влетела в дискотеку.
Глухой склерозный дед Игнат, танцевал посреди комнаты. Медленно, по-стариковски, притопывал ногами, прихлопывал руками и тряс головой. На столе перед ним весело верещал старый кассетник. Не разуваясь, Ириша подскочила к 'Маяку' и выключила звук.
— Дед! — крикнула она. — Я вышвырну к чёртовой матери эту Апину!
— Ой, Аринушка пришла, — обрадовался виноватый дед, останавливаясь.
И заискивающе улыбнулся.
Читать дальше

Дедушка окончательно тронулся, когда мне было ещё лет 10. Родители отправляли меня каждое лето «к бабушке», как будто деда не существовало. Они жили в захудалом деревянном доме, поэтому мы в шутку говорили, что едем в деревню, хотя дом их стоял в частном секторе города-миллионника. У деда с бабой было три дочери, моя мама была младшей и внуком я тоже был младшим. Всего внуков было трое и каждое лето сёстры оставляли нас на бабушкино попечение.

Я помню дедушку ещё с лет с 4-х, в те времена он брал нас к себе в профилакторий, где он работал ночным сторожем – мы бегали по необитаемому корпусу с игрушечными пистолетами, помню, как я прятался в зимнем саду, как мы залезали на крышу, смотрели на ночной город и как спали втроём на кровати люксового номера. Вскоре дед стал слабеть и у него плавно начала съезжать крыша. Однажды он заявил, что его похитили инопланетяне. За столом, ни с того ни с сего, он мог начать говорить о космическом корабле, нависшим над торговым центром.

Я был ещё маленьким и верил ему, а старшие братья посмеивались надо мной. Будучи чёрствыми и бессердечными мальчиками, они отвернулись от дедушки, а я не понимал почему. Для меня дед оставался нормальным и интересным собеседником, я любил слушать его истории про летающие тарелки, высший разум, про ауру человека, про телепатию. Когда все стали от него отстраняться, я наоборот, тянулся. Мы много времени проводили вдвоём, гуляли по городу. Он нежно держал мою тоненькую ручку своей здоровенной мохнатой лапой. «Деда, а почему я не вижу корабль?» «А его видят только избранные». Я щурил глаза и вглядывался в небо над крышами, а дедушка хихикал.
Читать дальше

От Деда всегда пахло дешевыми сигаретами и этим запахом, который ни с чем не перепутаешь, старостью.

В пять моих лет он первый раз рассказал мне как правильно подрезать гриб, чтобы не ругалась бабушка за кривую ножку.
В семь моих лет он учил меня разбираться в камнях. Рассказывал мне, как отличить хризолит от опала, почему на агате, который найден на Азов-горе такой рисунок на срезе, а в низовьях Урала другой.
В девять моих лет мы с ним разговаривали про религии. Особенно мне был интересен буддизм и реинкарнация. Правда тогда я этих слов не знал, но суть улавливал весьма ловко. Тогда Дед спросил меня, кем бы я хотел быть. И мой молодой организм ответил, что я хотел бы быть бабочкой. Дед ответил, что тогда он будет большим мотыльком, который будет меня защищать.
В двенадцать моих лет, когда я получил травму колена, и не смог дальше заниматься хоккеем, я проводил много времени с Дедом. Мы ходили в походы, мы занимались рукоделием. И я очень хорошо помню момент, когда Дед спросил у меня, кем он является для меня. И я ни разу не сомневаясь сказал, что он является для меня другом. Дед заплакал и сказал, что большего он не мог ожидать.
В шестнадцать моих лет он первый раз дал мне порулить на 412 москвиче. Это было под жестким запретом для моего отца, но Дед пошел наперекор этому.
В день моего совершеннолетия он мне позвонил, поздравил с праздником и сказал, что самое главное, чтобы я предохранялся
В 21 мой год мы с отцом уже строили ему дом
В 22 моих года мы уже купили Деду машину…
Читать дальше

Моя бабка имела в доме уголок с иконами и прочими религиозными принадлежностями. Куда, в том числе, по старому русскому обычаю, ставила еду покойным. В основном, воду (стопку водки по праздникам) и хлеб черный. Бывало, что-то и повкусней.
Как-то раз положила она туда дорогую шоколадную конфету. А дедушка мой, как раз, до этого конфетки у ней эти клянчил. Надо сказать, что был он убежденным атеистом и не прочь пошутить над бабкиными суевериями. Но она не давала, говорила: «Больно дорогие для тебя конфеты, обойдешься и леденцами».
Так вот, встает бабка утром. Глядь, а конфетки на том месте и нету, за ночь пропала. Ну, она как бы сама в это не верила, сразу деда заподозрила.
Вот странный русский народ: сами кладут, а когда пропадает, рациональные причины ищут. А дед только смеётся над ней, говорит: «Не брал я». Она: «А тогда кто?» Он ей: «Ну ты ж покойникам клала, они и взяли». Она ему: «Что ты меня за дуру что ли такую считаешь? Неужели я в это поверю?» А он ей: «А ты зачем тогда кладешь, если сама не веришь?»
Читать дальше

Дед мне мало чего рассказывал про детство. Про войну говорит, не помнит ничего, совсем недоросток был. Вот как окна войлоком утепляли, помнит, как запрещали гулять, по домам сидели. Помнит, как их вывезли за Урал, вот там было и холодно и голодно. Жрать было нечего, а значит в школу было ходить незачем. Увлеченно слушал радио, все ждал, когда Левитан томным голос скажет, «Стасик, твой папа не вернется с фронта», плакал по ночам. Когда все возвращались с фронта в сорок пятом, даже похоронка не пришла. Дед тогда в кадетском училище учился. Год ждал, второй, отец все-таки вернулся. Другим вернулся, вырезал себя с фотографий, медали повыбрасывал. «Не стоят, Стас, крови эти железки», — он не мог улыбаться, лицевой нерв защемило. Три года в плену сказались на здоровье и на психике. Каждое девятое мая он садился перед телевизором в дальней комнатушке и плакал. Дом старый уже снесен, но дед иногда ездил туда, проверял, что там наворотили.
Дед был человеком с юморком, но беззлобным, подтрунивал над всеми, где газетку переложит, где свет выключит. В ботинок снежок положит или вообще нарисует чего-нибудь в тетрадке. Мне весело всегда было, а вот бабка ворчала, мол совсем на старости лет крыша поехала.
Ему же просто скучно было, выйдет он на улицу с колышками, к нему подойдут менты и спросят, «Дедушка, вы тут чего делаете то?». Он ухмыльнется, поправит свою кожаную кепку и скажет, «Так вы сами гляньте, я вот уже десять лет колышки вбиваю, ось земли ищу, я все посчитал, где-то здесь она должна была вылезти», — менты всегда смеялись, предлагали довезти его домой, он соглашался, анекдоты шутил. Однажды в новый год он поехал к свои старым друзьям и однокашникам, домой вернулся в макияже, в женской рыжей шубе и в чьих-то дико неудобных туфлях.
Читать дальше

К твоему деду пришли на рассвете в его деревенский дом. Жена и дети ещё спали. На него наставили винтовки, забрали весь хлеб и увели скот. Когда семья проснулась, то застала твоего деда в сарае с верёвкой в руке, где он проверял прочность перекладины. Веревку сожгли в этот же день.

Через несколько лет к твоему деду ночью постучали в дверь. Уже никто не спал. Ему сказали собираться. Жена молча рухнула в прихожей на пол и вцепилась в ногу своего мужа. Её ударили прикладом винтовки по голове. Кровь струйкой побежала по виску и дальше потекла в сторону распахнутой двери. «Полы неровные у нас» — последнее, что подумала твоя бабушка перед тем, как потерять сознание. Дети все видели. Кажется они плакали. Твоего деда увезли на Колыму. 10 лет без права переписки.

Твоего деда вывел из короткого забытья резкий удар в печень. Живой труп его с трудом поднялся с ледяной барачной земли. Твоего деда вывели во двор и выбили ему оставшиеся несколько зубов. Медленно просыпался. Потом его дистрофичное тело погрузили в вагон, набитый такими же человеческими отголосками как он и увезли на фронт. Твой дед ничего не чувствовал, кроме голода. Ему хотелось есть и умереть. Умереть он не мог. В голове его промелькуло то утро в деревни, сарай, веревка. «Зачем они так рано пришли, ещё бы минут 5 и все бы было закончено» — тупо, без эмоций в голове возникла бледная мысль.
Читать дальше