Все топики

Интересно, как в жизни порой расходятся настоящие ценности и оценка этих ценностей. Советский Союз в этом смысле – уникальный объект для анализа. В первую очередь – потому что слишком многое мы оценили, когда было уже слишком поздно.

Я, родившийся в 1980 году, уже не помню СССР богатым. Помню уже почти пустые магазины и очереди за всем. За этим сыром колбасным, за маслом сливочным и подсолнечным, за молоком «только в обмен на тару». Помню болгарский консервированный горошек и венгерский сервелат как дикую редкость и чуть ли не королей стола…

И вот на днях я спросил себя: а я что-нибудь хорошее из того времени, из конца 80-х, могу вспомнить? Особенно по сравнению с сегодняшним изобилием? И – удивительное дело! – без труда стал вспоминать и хорошее! Да ещё какое! Сегодня многие от радости за него в прыжке пробили бы потолок! Начать с того, что квартиру мы получили ещё до 1991 года – 2-комнатную, хорошую! Хотя квартиры и после 1991 года ещё какое-то время давали…

«Получили квартиру» – молодёжь уже, возможно, и не поймёт смысла этих слов. Не «бесплатно приватизировали», не «предоставили на время работы», не «взяли в ипотеку» – а получили. Даром! А ещё я, везунчик, успел получить образование. И не в том даже дело, что бесплатное, а в том, что еще советское, то есть качественное! И очень сочувствую – всерьёз, без сарказма или злорадства – нынешним детям! Бедные они бедные, чему их учат?!.. И хоть сейчас в школах винегрет – есть среди них и приличные, но есть ведь и просто ужасные! А в советское время абсолютное большинство школ давало такую выучку, что сейчас дают лишь единицы «приличных».

Читать дальше

При советской власти в Одессе жил один потомственный ювелир – Хаим Осипович Ермолицкий. Когда он решил эмигрировать, КГБ установило за ним круглосуточную слежку.

Комитетчики не сомневались, что он попытается вывезти свои бриллианты. Увидев, что он купил на толкучке две пары обуви на толстой подошве, они поняли, что он хочет спрятать драгоценности в них. И они оказались правы.

Дома Хаим задернул занавески на окнах, взял дрель, просверлил в подошвах отверстия и всыпал в них камни. А дырки аккуратно заклеил.

Потом надел туфли и походил по комнате. Бриллианты издавали такой страшный скрип, что от ужаса старик вспотел. Но поскольку никаких других планов их вывоза у него не было, он махнул рукой и сказал: «Будь что будет!»

Бриллиантов у него, в принципе, было не очень много, поэтому хватило одной пары обуви. А вторую он подарил своему племяннику Мише. В назначенный день Хаим отправился на морской вокзал. Пароход на Хайфу отходил оттуда. Миша поехал провожать его. В машине Хаим страшно разнервничался.
– Миша, знаешь что? – сказал он племяннику. – Мне – 80 лет. Зачем мне эти сокровища? Я хочу поцеловать Святую землю и спокойно умереть. А тебе они еще пригодятся.
Читать дальше

В девяностые мы с корешом тырили цветмет по заброшенным воинским частям Подмосковья и сдавали скупщикам. Тем и жили. Семьи-то кормить надо?

Не подумайте плохого — дербанили, действительно, только заброшенное, оставленное. Даже «консервы» не трогали, хотя там улов всяко был бы богаче. Наша тогдашняя фишечка — собирали инфу про «секретки», куда, зачастую, даже дороги обычной не прокладывали, только подземную узкоколейку. Ну и площадка для вертолётов могла быть, замаскированная от спутников. Да, такие части реально существовали. И сейчас, наверное, существуют.

Подгоняли поближе видавший виды «уазик», прятали, брали инструмент, рюкзаки и шли до места назначения. Там раздирали и выпиливали что могли, в основном, конечно, медь, олово, латунь и прочие технические сплавы. Серебро тоже попадалось. Ну, пару раз набирали немного золотишка и палладия. Редкое и опасное везение, которое едва не вышло нам боком — время тогда было дикое, бандитское… Впрочем, это отдельная история.

Так вот. На ту часть навели нас грибники. Характерные признаки — антенная вышка, хитрая колючка под шаговое напряжение, все дела. Разные грибники, рыбаки и прочие такие и раньше наводили — а мы в долгу не оставались. Грибники, лесники, охотники… Они нам инфу про «секретки» и сливали. А мы всегда делились с продаж. Пусть и небольшой копеечкой, но никого не забывали. Вот и про нас всегда помнили и выводили нас на места. Ну, те, кто сам не рисковал за колючку лезть — или же, наоборот, уже обжигался на подобных попытках и понимал, что не всё так просто.
Читать дальше

Прабабушка осталась вдовой в 27 лет. И две девочки на руках. А крошечный мальчик умер. Денег очень мало, жить тяжело…

Жалованье маленькое, надо быть очень, очень бережливой. Экономить и разумно расходовать деньги на ведение хозяйства. Она так и делала. Так и жила.

А потом увидела в магазине эти туфли. Роскошные, модные, лакированные, на каблучке-«рюмочке». И купила. Они как раз по ноге пришлись, как влитые. И дома завела патефон и станцевала немножко: она ведь два года не танцевала. И два года вела бережливую жизнь, рассчитывая каждую копейку, хотя жить не очень-то и хотелось. Она тосковала по мужу и по мальчику. Туфли были очень дорогими, ей пришлось потратить все деньги. И она с ужасом думала, как будет жить с детьми и что будет завтра.

А ничего плохого не случилось. Заняла денег, потихоньку отдала, наливала себе поменьше супу и мясо отдавала дочкам. А сама хлеб ела и кипяток пила — это пустяки, потому что были туфли. С бантами!

Она в этих туфлях пошла на вечеринку к знакомым, там в нее влюбился директор завода пивного, сделал предложение, и через год она вышла замуж. И довольно счастливо жила. И девочки были одеты и сыты, и обе получили высшее образование.
Читать дальше

1. Взрослые всё знают.
Перестаешь так считать, когда понимаешь что 50% людей обладает двухзначным IQ, более 80% верят в бородатого дедушку на облачке, и более 54% считают, что человек прекрасно обходится без образования.

2. Отличники будут жить благополучнее троечников.
Понимаешь, что это в большинстве случаев совершенно наоборот, видя босса крупной компании в шортах, гавайке и татуировках, перед которым открывают двери парочка ребят в костюмах.

3. Друзья навсегда.
Пока алкоголь не займёт твоё место лучшего друга.

4. Внешность не главное.
Улыбаешься, когда грудастая подруга модель рассказывает, что после парочки фотосессий сможет подарить тебе спортивный мотоцикл, о котором мечтал.

5. Справедливость есть.
Когда главы страны ужинают чёрной икрой, а население вынуждено воровать хлеб из магазина.

Читать дальше

Один я щас остался… совсем один. Старуха моя, того… уехала к сестре.
Сестра у ей болеет… каждую осень. Телеграмму шлет: «При смерти я!» Лет сорок уж помирает.
Говорю ей: «Что ж ты, поганка, делаешь? Я и так об одной ноге — ты опять норовишь сбежать. А куры на ком?
А корова? А поросенок?!» — «Я договорилася».
Договорилася она. Вот что творит, падло. Думаю развестись. А на что они щас?.. Все уж. От их щас одно беспокойство.
Зуб у ей летом болел. Думал: в гроб лягу. Враз заболел. Днем ходила — ничего, все зубы на месте. Ночью дергаться стала. Дергатся и дергатся. Твою мать! Что ж такое? А ну? Встал, свет зажег — раздуло у ей лицо — не признаешь. Ей-бо! Уже пошло на мою подушку.
— Помираю! Помираю!
— Чего,— говорю,— несешь? Кто от зуба помер? Сестра-аферистка сорок лет никак не помрет, и ты туда же. Что я тебе? Четыре утра! Куды я тебе? Кого-чего?! Спи знай! Утром у ей рот набок, язык не пролазит. Так-то говорит — не поймешь что, а тут вовсе: мы-мы. Чего «мы»?
Дескать, в больницу ее отвези. Щас!!! С утра кровельщик обещался подойти насчет сеней, изгородь на задках покосилась, козлы править надо. Я все брошу — в больницу попрусь. Туда пять километров да обратно… шесть. Пятьдесят шесть километров! Бензин дороже молока! Кто повезет? Легче без зубов жить. Ей-бо! А на что они? Цены щас — все одно ничего не укусишь. Куды я поеду?! Зачем?
Кого-чего?!
Пошел. Машины в разгоне все, и лошадей нету ни одной. Ни одной! Какая где. И что теперь делать? И где взять?!
Читать дальше

Есть такая удивительная категория людей, про которых говорят, что мол, их нахрен пошлешь, а они вернутся оттуда отдохнувшими, посвежевшими и с магнитиками.

Это вот те, которые блаженному белому песку и коктейлю с зонтиком у шезлонга предпочитают забраться в какую-нибудь страшную пердь, притащить туда на себе рюкзак, который весит как все мои грехи, развести костер, отогреть отмороженные пальцы (или наоборот намазать чем-то сгоревшую шею), вытянуть ноги и сказать «красота-то какая, лепота…»

Ты ему говоришь: «Поехали в Прагу, будем пить пиво и кушать сосиски, пока сами не превратимся в сардельки!» А он: «Не, нафиг, давай лучше в Териберку, зимой, на северное сияние смотреть, тулупы купим, спальник, на -200, хорошо будет!». Ты говоришь: «Италия, Римини, паста, море, вино по три евро!», она: «Кавказ, горы, неделю лезть на скалу!». Ты робко предлагаешь: «Ну Испания, паэлья там, Барселона…». Тебе в ответ: «К черту Барселону, тем более, что она не Испания вовсе. В Испании надо месяц пешком идти тропой паломников! Я уже скачал карту!» Ты, отчаявшись: «Ну может хоть Турция, пляж?» Собеседника начинает тошнить.
Читать дальше

Мои родители развелись, когда мне было шесть лет. Мне было трудно понять отчего, когда я захожу в комнату, они внезапно прекращают разговор — мама начинает смотреть в окно, а папа поджимает губы, как человек, который отчаялся объяснить словами какую-то очень простую вещь. Мы даже гуляли не так, как раньше, втроем, взявшись за руки.

Теперь я принадлежал кому-то одному — либо я шел впереди с мамой, а отец молча курил, следуя в десятке шагов за нами, либо, если он при выходе на улицу успевал к моей руке первым, мама шла немного в стороне, вороша узким носком сапога кучки приготовленных дворниками к сожжению желтых листьев. Был октябрь.

Затем в один из дней папа ушел. Просто так. Забиравшая меня из садика мама выглядела немного взбудораженной — застегивая на мне курточку, она, не давая мне сказать ни слова, торопливо поведала новости — папа уехал, мы больше не будем жить все вместе, но ты не расстраивайся, теперь уже все будет лучше.

Торопясь к автобусу (мама тянула меня за руку так, что мне казалось, что моя левая рука становится длиннее), мама продолжала меня успокаивать и уверять в том, что скоро наша жизнь волшебным образом изменится. Странно, ведь я не сказал ей ни слова. Даже не заплакал. В голове у меня пульсировал семафором один вопрос — как без папы может быть — лучше?

Квартира опустела. Исчез папин радиоприемник «ВЭФ», на обувной полке освободилось место, которое раньше занимали папины сапоги и офицерские ботинки, поредели книжные полки.
Читать дальше

Пpиезжает ко мне моя мама после смерти папы, я не могу оставить ее в Белоруссии с пeнсией 100 долларов в хрущобе, тем более там, где все напоминает папу. Я ее приглашаю в Стокгольм.
Eй дают разрешение, oна приезжает ко мне. Через три месяца ей дают собственную квартиру, потому что считается, что она не может зависеть ни от кого, кроме государства, дaют собственную пенсию, бесплатная медицина, бесплатное электричество, бесплатное такси, бесплатный транспорт, все!
И нaконец приходит замечательная бумaга. Видите, как я долго подхожу к разговору о старости! В бумаге написано: eсли вы желаете получить образование в школе для иностранцев с целью изучения шведского языка, добро пожаловать, мы начинаем в такие-то числа.
Мама: «Сыночек, мне 73 года, я не опозорюсь?» Я говорю: «Мам, ты всегда была отличницей, и в этой школе будешь отличницей».
Мама пришла в школу. Там такие же старушки и старички, как она. Некоторые на 10 лет старше, им 83, некоторые моложе — им 67, дети, можно сказать. И вот создался класс. Со всеми школьными и классными историями. С влюбленностью, с записочками, с празднованиями дней рождения с тортами, с поездками по Швеции, и все бесплатно, все государство оплачивает.
Моя мама умерла в возрасте 97 лет. Один из ее друзей умер в 99, в результате врачебной ошибки, другая подруга — в 103. В последние годы они написали и издали совместную книгу, они еще ездили в Испанию, летали в Англию, Израиль, получали впечатления. И вот интересный момент. Из этого класса живы три четверти учеников.
В oпределенном возрасте человек получает парадигму: жизнь кончена, впереди только бoлезнь, темнота и смерть. Никому не нужны ни мои мысли, ни мои идеи, ни мои стихи, ни музыка, я заброшен всеми. Мне нужно дожить.
Читать дальше

— Нет в мире большей слабости, чем терпимость к чужим слабостям, — думала Люба, разглядывая розового зайца на полке с детскими товарами.

— Любаш, подмени меня 31-го, а? Приезжает Васька с вахты, три месяца не видела. Ну, пожалуйста. Хочешь, я на колени встану? — толстуха Наташка, третий продавец на смене, умоляюще заглядывала в глаза.
Люба подумала, что если Наташка упадет на колени, то проломит первый этаж супермаркета, но вслух ничего не сказала и кивнула.
Она подменяла хитрую Наташку в день рождения дочки, на день бабушкиного поминовения, в сезон посадки картошки и сбора колорадского жука.

– Безотказная ты, Любовь, — беззлобно пеняла ей когда-то мама. – Всех приветишь, всем поможешь, сама останешься без штанов.
— И что плохого? – недоумевала девочка.
— Люди лучше помнят причиненное зло, чем нанесенное добро.

В супермаркете 31-го декабря не похалявишь. Никаких скидок на праздничное безделье — только суета и толпы людей, сметающих товар с витрин. Нужно и посидеть на кассе, и разложить конфеты по пакетам, и краем глаза поглядывать за воришками, и уборщицей заодно поработать.
Люба смогла освободиться только в одиннадцать. Вышла на улицу, подставив лицо под падающий снег и улыбнулась.
Читать дальше