Я умер 10 мая. В Летнем саду, сидя на скамейке.
Светило солнце. Мамы с колясками, бабушки с внуками. И я с половиной батона в руках. Только они все живые, а я – уже нет.
Я знал это место около 70 лет. В июле 44-го меня здесь ранили в левую руку. Ну, или почти здесь. Пуля прошла навылет. Лена, санинструктор, всё в медсанбат отправляла. А какой там медсанбат, когда немцы огрызаются из-за каждого угла? Как же мой взвод без меня-то будет? Да и я – без него? Забинтовали, левую руку на перевязь, в правую – ТТ, и — в бой.
Никогда не считал себя героем. Таких, как я, на фронте было много. И, когда бежали в атаку, «За Родину, за Сталина!» мы не кричали. А орали совсем другие слова – детям их нельзя говорить.
И жить я хотел. Как все. В бою об этом не думаешь – там всё больше на рефлексах. А вот между боями… Особенно перед наступлением. Сидишь и думаешь: хорошо бы не сегодня… Это не трусость. Трусам орденов не дают. Но, когда знаешь, что каждый день может быть последним, быстро учишься эти дни ценить.
А после войны я хотел жить ещё больше. И когда сын родился – тоже. И когда внуки пошли.
Мы с ними часто сюда ходили. Как-то я, дурак старый, сказал, что меня здесь ранили. Внуки тогда пристали, как два репья: деда, расскажи да расскажи про войну. Мальчишки же! Что вам рассказать, спрашиваю. А как ты немцев убивал. А я не немцев убивал. Фашистов. А вот как убивал – не помню. Зато помню всех из моего взвода, кто остался в этом городе навсегда.
Читать дальше