Все топики

Пока не напишу, она не выйдет из головы. Потаскайте ее со мной и вы, дорогие читатели, все ж мне полегче будет…
Около десяти лет тому назад, ехал я со съемочной группой в Ростов на Дону, снимать лабораторию, в которой делают генетическую экспертизу останков неизвестных солдат.
С нами ехала женщина из комитета «Солдатские матери». Она говорила о славных делах их организации, и какие у них насущные проблемы. Когда мы выключили камеру, она рассказала свою историю. На камеру не хотела:
— Мой сын Алексей служил в армии, когда началась вторая чеченская и его отправили туда.
Через месяц мне пришла официальная бумага: «Ваш сын пропал без вести…»
Я взяла себя в руки, звонила, отправляла телеграммы в часть. Ответа не было. Пришла в комитет солдатских матерей, там меня успокоили и вселили надежду: «Не отчаивайтесь, может сын еще живой. В плен попал. Нужно срочно действовать. Достаньте, займите, украдите денег, сколько сможете, и поезжайте в Чечню искать и если даст Бог живой, выкупать сыночка из плена.
Дали четкие инструкции как себя там вести, на чем и куда ехать, как одеваться, что говорить.
Я взяла в одном коммерческом банке ссуду с грабительским процентом, под залог нашей московской квартиры. Поехала.
Скиталась два месяца по Чечне, и всегда местные жители относились ко мне с пониманием, никто не посмел обидеть. Хотя все знали, что у меня с собой куча денег. Мать есть мать, хоть и мать врага. Чеченцы давали мне приют и приглашали за стол. За то время, я встретила многих таких же матерей, блуждающих годами в поисках сыновей. А отцы мне не попадались. Не потому что они меньше любят своих детей, просто их бедняг чеченцы всегда убивали при встрече. Отец не мог доказать, что он не «федерал».
Мне повезло. Я нашла сына.
Читать дальше

Большинство моих приключений начинается со: стою, курю, никого не трогаю. И тут херак — и я в Мозамбике. Или в каких ещё ебенях. Или в шоке. Или в мифологии. Или в ярости. Или ещё каких веселых событий на жопу нашла. Но тут нет, тут дело другое. Тут я сидела и пиво пила. Нет, не одна. Да, давно дело было. Аж в лихие девяностые или около того. Точно помню, что лето было, как раз конец августа. Только очень тепло было, как ни странно.

И вот в ночи сидели мы с братьями и пили пиво на автобусной остановке. Дикие люди были. Мне восемнадцать, братьям семнадцать и шестнадцать, соответственно. Ни комендантских часов не знали, ни ограничений на продажу алкоголя. И запрета на распитие этого самого алкоголя людных местах. Хотя, сказать честно, место это, хоть и автобусная остановка, было безлюдное совсем. Ну потому что одиннадцать ночи, а ещё потому, что на этой остановке автобусы никогда в жизни не останавливались. Вот хер знает почему, нужно у Миядзаки спросить. Ему бы понравилось автобусная остановка без людей и автобусов.

Однако, нам она нравилась ничуть не меньше, и мы в прекрасном расположении духа пили пиво, глядели на фонарь и беседовали про что-то интересное, но я не помню про что. И да, к слову, пиво я терпеть не могу и как они меня уговорили на это распитие совсем не знаю. Мир был прекраснее: чёрные деревья, яркий свет уличной лампы, лоснящиеся провалы в асфальте и серая крыша остановки, как руины минувшей эпохи и практически артефакт. Или археологический памятник, потому что новой я её не помнила. Я вообще не помнила, что бы этого шалаша не было тут. Остов из серых труб, кокетливо украшенный символом Московской Олимпиалы, с рифленой крышей и рамкой для расписания, в которой никогда не было расписания, потому что тут никогда ничего не останавливалось — это же прекрасно. За то были в ней скамейки. Без досок, конечно. Но с жердочками, на который, как воробьи, укрепились мы втроём и пили жигулевское.
Читать дальше

Всё врёт кинематограф про секс с водопроводчиком. Сантехник в жизни жаден и пузат. У него скрипят колени, глаза навыкате и одышка.

Он единственное в мире существо, чьи хватательные мышцы сильней жевательных. Его пальцы похожи на букет сарделек и шершавы как пятка цыгана.

А прибавьте сапожища, запах железа, дымный шлейф из залитых жильцов и вы поймёте как ошибается кинематограф.

Вставание на колени в кухнях беспомощных женщин может длиться годами. Без логичных, казалось бы, продолжений. Я отползал двенадцать лет. Я привык смотреть на мир с высоты некрупной кошки. Я знал тайны, каких не доверят мужьям и любовникам. Мне наливали суп, дарили водку. Трижды мне намекали, каким прекрасным я был бы мужем при аварии водопровода. Одна клиентка вышла в трусах и потребовала скидку. Я буду вечно помнить твой вероломный образ, Изольда. Собственно, всё. Ни разу никто не погладил меня по позвоночнику. Никаких срываний комбинезона с загорелых плеч. И разводной ключ не выпадал из моих ослабших рук от укуса в основание шеи.

То ли дело специалисты по вскрытию дверей. У них руки-гладиолусы, запах от Масуки Мацусимы, они не гремят и не гадят на ковёр. Например, Федя. Настоящий какангел. Если бедная женщина на лестнице одна, замёрзла, скучает по коту и телевизору, Федя непременно её спасёт. Лицо его будет притом серьёзно и умно. Я видел как он вскрыл невероятный замок. Ключ было не подделать. Шесть бороздок, посотни ямочек, все под разными углами. Чума болотная, а не ключ.
Читать дальше

«Ты знал, куда идёшь» — Одна-единственная фраза, которая уже выводит из себя недавнего выпускника медицинского вуза, то есть меня. В последнее время мои родственники и друзья произносят её с завидной регулярностью. Нет, я не жаловался им на тяжёлую учёбу или мизерную зарплату рядового врача. К окончанию университета я все прекрасно понимал о недостатках сферы, в которой собирался работать.

Но, признаться, некоторых вещей я при поступлении не знал, а узнав, не смогу понять никогда.

Восьмилетний мальчик выпрыгивает из окна третьего этажа, потому что «голоса в голове» приказали ему это. Перелом таза, разрыв селезёнки, реанимация, многочасовые операции, длительный восстановительный период. Естественно, инвалидность. Знали ли родители об этой проблеме, оставляя сына без присмотра? Им несколько раз предлагали обследовать ребёнка у психиатра, но что эта участковая понимает? «Наш сынок просто дурачился, вот зачем ему психиатр, он же не дебил какой-нибудь! И вообще, мы же не знали, что так выйдет!»

Шестидесятилетний мужчина жалуется на незаживающую «ранку» на руке. «Ранка» оказывается огромного размера язвой, она постоянно болит, иногда сочится кровью и пачкает одежду. В течение трёх лет. Полчаса объяснений о необходимости лечения у онколога вызывают у пациента только кривую усмешку, а на предложение посетить диспансер на другом конце города он вообще меняется в лице: «Я-то думал, забегу по-быстрому перед сменой, мазью там помазать какой». Обижается, что его не вылечили прямо сейчас, уходит, хлопая дверью. Через три года я узнал того мужчину в одном из пациентов хосписа.
Читать дальше

Больше всего люди жрут в сентябре. Вы скажете про январь. Да, в январе тоже жрут. Но не то. А в сентябре еду. Потому что когда неурожай – это катастрофа, а когда урожай – это две катастрофы. Две катастрофы и одна беда. Потому что урожай может пропасть. А в него вложено всё. Все выходные, отпуск и пара отгулов. И горькие слёзы. И вода по счётчику. И бензин в машину. И любовь. И потому большинство российских семей с самого утра сентября жрут яблоки. Белый налив заедают коричневкой, антоновку в принюшку, и уже начинают бояться Симиренко. Каждый обязан взять пакет яблок на работу. А вернувшись с работы съесть ещё яблок. Но никто уже не может. И маме приходит в голову идея – давайте завернём яблоки в тесто и ещё немного их поедим. Давайте, говорят все, а потом колупают тесто и выедают яблоки. Но и это тоже результат.

Но яблоки – это ерунда. Страшно, когда пойдёт кабачок.

Кабачковая икра уже закрыта на зиму во всех оставшихся от вишни банках, а кабачок всё идёт. Будете кабачковые оладьи? Нееееет! Хорошо, тогда я сейчас нажарю! Кабачковое суфле очень хорошо смотрится в холодильнике, кстати. Попробуйте. Недели две стоит там как живое.

Картошку никто не ест. Потому что картошка, если положить её на балкон, может служить вечно. Как и всё, что кладут на балкон. Поэтому никогда в сентябре вы не дождётесь: приходите к нам на картошку! Зато вас будут звать на фаршированный перец, на аджику, дыню, арбуз. О, боже! Пропадает арбуз! И все садятся спасать арбуз. Его нельзя выкинуть.
Читать дальше

Скоро начнётся учебный год, а с ним и очередные мучения детей под названием «школьная форма». Тем, кто её ввёл, от души желаю всю жизнь носить обувь и одежду не по размеру.

Вот на хрена мучить бесчисленными складками и пиджаками несчастных первоклашек? Зачем? Бедные дети ходят как в кандалах, боятся перепрыгнуть лужу на тротуаре или подняться на ступеньку. Учёба — занятие напряжённое, особенно в 6−8 лет. А когда думаешь не о ней, а о том, как заругает мать из-за мятой рубашки или пятна на брюках… Удобство, комфорт, формирование осанки — не, не слышали.

С девочками всё ещё хуже. Белые колготки, непременные юбки, которые так любят задирать мальчики. Избавить девочек от этого унижения религия не позволяет? Дать свободно бегать, двигаться, разминаться? Не, лучше удовлетворить убогое ЧСВ тупоголовых чинуш. А дети потерпят. Не так давно был фееричный скандал со школьницами из Мурманска по поводу запрета брюк. Какая-то тварь решила, что в минус 30 школьницы могут и в колготках побегать, петеретопчутся.

Я сама училась на излёте советской эпохи, довелось надевать ту самую форму. Семья тогда жила на юге, где в середине мая было +32. О таком изыске, как шторы на окнах, в провинции и не мечтали. Так мы и сидели жару в тёмно-коричневой шерсти. Меня, восьмилетку, трижды увозили на скорой. И, помнится, не одну меня. Следы испорченного здоровья остались до сих пор. Вот ради чего надо было так издеваться?
Читать дальше

Проезжая мимо этого маленького базарчика, я всё время останавливался. На самой окраине города стояли бетонные столики под навесом. Там продавали то, что удавалось собрать в лесу и всевозможные соления и варенья. Вот туда я и подъезжал за орешками, которые продавала бабушка.

Орешки были аккуратно разложены по пакетикам, баночкам и кучкам. А рядом с ней на столе сидел самый настоящий кот-баюн. Большущий, какого-то серо-коричневого цвета, со спокойным взглядом черных, как смоль глаз. Шерсть кота торчала, как у ёжика, во все стороны и была такой толщины, что напоминал он маленького медвежонка.

Но мало того. Столик бабули был самым последним в этом недлинном ряду, то есть самым ближним к деревьям. И я неоднократно был свидетелем, как с одного из них спускались три белочки. Запрыгнув на бабушкин столик, они быстренько начинали воровать у неё орешки. Напихав за щеки и прижимая лапками к себе всё, что можно унести, они убегали.

Правда, предварительно перед этим каждая норовила дёрнуть кота за хвост или шерсть на спине. Бабулька всего этого не видела. Она по странной случайности всё время, как раз в эту секунду, отвлекалась на что-то очень важное. Кот же просто смотрел на белок, но никак не реагировал на их шалости.
Читать дальше

— Ты мужик?
— Мужик.
— Тогда надевай сиськи и вперёд, я сказал!

Я покидаю гримёрку, опасливо озираясь по сторонам. Следом за мной выходит режиссёр, нарочно громко хлопая дверью.

— Иммануил Яковлевич! Ну услышат же.
— Лёша, знаешь старую китайскую мудрость? — он выжидающе посмотрел на мою испуганную физиономию секунд пять и жизнерадостно выдал. — Не ссы!
— Боже мой, и как их угораздило обеих в один день с гриппом свалиться?
— Лёш, ну ты пойми, ну бывает. Ну заболела актриса, ну заболела её замена. Ты единственный, кто может быстренько выучить роль. Надо собраться и сыграть. Всего пара часиков, и ты снова не мать Эмпедокла. Хорошо?
— А зарплата?
— Ну я же уже сказал, двойная.
— Угу. А сколько спектакль идёт?
— Ну, иногда два часа, иногда меньше, мы играем до последнего зрителя, — звучно засмеялся режиссёр, похлопывая меня по спине. Этот анекдот старый как мир, мог бы и что-нибудь новое придумать…
— Так, всё, твой выход, пошёл! — и Иммануил Яковлевич вытолкнул меня на сцену. Пять сотен глаз уставились на меня. Итак, я мать Эмпедокла. Здрасьте. Хорошо хоть слов немного.
— О горе мне! Мой сын погиб в огне! О, я несчастейшая женщина на свете! — твою мать, а дальше-то что? Блин, блин, блиииин. — О, что я говорю? — мои глаза делали отчаянные посылы людям за кулисами. Скорее бы они уже вышли, а я ушёл. Это будет самая провальная роль в истории театра.
На сцену выходит тучный молодой человек с мечом. Понятия не имею, кто это, но как бы пугаюсь его оружия и убегаю.
Читать дальше

Во всех женских бедах виновата школьная литература.

На днях пришла к психотерапевту с сакральным вопросом: «НАХУЯЯЯЯЯ! (камера отъезжает вверх, я на коленях с раскинутыми руками)
Нахуя я всю жизнь влюблялась в тех, кто не мог выстраивать отношений?!».

Это были всякие фрики, блять, социопаты, пиздострадальцы и неудачники.

Резюме: великая русская литература.

С детства в нас вколачивают, что любовь — это боль и трагедия.

Пробежимся по женским образам великой русской литературы и возрыдаем, друзья:

Наташа Ростова.
Положила глаз на богатого женатого мужика.
Добилась его. Казалось бы, радуйся, дура.
Так нет.
Решила ехать трахаться с мудаком, чем подставила всю родню.
Когда герои кончились, пришлось смириться с беспозвоночным малопривлекательным Пьером.
Драма?
Трагедия.
Читать дальше

Сколько лет прошло, а рефлексы никуда ни деть: в последний день лета невольно накатывает лёгкая и абсолютно иррациональная тоска по неизвестно почему и куда уходящей свободе, и новенький, ядрёно пахнущий дерматином портфель, уже собранный, тщательно нафаршированный чистенькими тетрадками, учебниками и прочим шанцевым инструментом начинает неизбежно нависать, давить, тянуть пудовым камнем на дно рутины, конца которой совершенно не видно, ибо даже начало её — только завтра, напевая злорадно про « школьные годы чудесные...»

Ничего не могло быть хуже первого сентября. Ты встаёшь рано и долго трёшь глаза. Хмуро смотришь на залитую солнцем улицу за окном, которая ещё вчера была летом, а теперь уже какое-то невыносимое дерьмо, раздражающее в первую очередь тем, что нет никакой разницы визуальной между вчера и сегодня, но тем не менее разница есть, и она ужасна.
Ты надеваешь новую жёсткую и неудобную белую рубашку, и внезапно тяжёлую, всю какую-то угловатую форму. Тебя излишне задорно хлопают по плечу, сообщая, что ничего-ничего, солдат, вытянешься ещё за пару месяцев, и будет впору.
Ты обуваешься в неделю назад купленные «праздничные» полуботинки, блестящие и скрипучие как чёрт знает что, в которых боже сбавь гонять потом в футбол, чтобы не ободрать, в добрые люди выйти не в чем будет, не напасёшься на тебя обуви то. Ты ходишь в них, как водолаз ходит по дну Марианской впадины в своих свинцовых башмаках. Тебе неудобно. Тебе всё это глубоко противно. Тебя зачем-то треплют по голове и суют в руки архаичный букет астр или ещё каких-то невыносимо тоскливых дачных цветов, говорят какие-то пошлости, типа «ну что, герой, готов грызть гранит науки!?» или «а кто это у нас тут такой нарядный ученик!?» и безжалостно выставляют из тёплой, уютной квартиры, ещё вчера бывшей обителью вольного человека и вдруг в одночасье ставшей тесной, сирой кельей несчастного послушника в неприветливое, первосентябрьское утро.
Читать дальше