Персональные блоги

Хотел бы я гордиться страной? Да, наверно хотел бы, а почему нет?

Хотел бы приехать в Берлин — а там все немцы на наших «Жигулях» и «Волгах» рассекают. На «ИЖах» и «УАЗиках» колесят по разбитым своим дорогам. А «Москвич» АЗЛК — так и вовсе у них культовый автомобиль, доступный только избранным. Бандиты на нем авторитетные и политики верхнего эшелона только разъезжают.

А своего автопрома у них нет. Ну, то есть номинально вроде как он имеется, конечно, но покупают местное дерьмо разве что совсем уж конченные неудачники. И сами немцы даже над своими машинами смеются. Так и говорят про них — дас ист шайзе ведро.

А спросишь немца — а почему всё так уныло у вас? И он начнет с кислой мордой лица рассказ про то, как после войны восстанавливаются они до сих пор, про то, как на две части стеной их разделяли, про то как Хонеккер всё развалил, а Коль всё пропил.

Хотел бы я зайти в супермаркет электроники где-нибудь на окраине Токио, а там — сплошь «Рубины», «Рекорды», «Витязи», «Радуги» да «Горизонты» стоят. А сами японцы ни черта телевизоры делать не умеют. Бывает, сделают, конечно, но такой отстой получается — без слез не взглянешь. Затеют какой-нибудь завод строить по выпуску телевизоров или, скажем, ё-мобиль попробуют замутить — и нихрена у них не выходит. Всё разворуют, а чего не разворуют — то поломают, криво прикрутят или пропьют. Спросишь, зачем пьете да воруете — а они и без того узкие глаза прищурят, дескать, совсем с дуба рухнул, то есть с сакуры? И ну про Хиросиму с Нагасаками слезные истории рассказывать, да про свою загадочную японскую душу заливать. Мол, мы такое пережили, где ж теперь нормальные телевизоры делать? Ну сам подумай!
Читать дальше

Все пишут, и я напишу. Про этого вашего Ефремова. Считаю, что ему стоит дать максимально возможный за данное преступление срок. Без всяких скидок и амнистий.
Жалко? Нет, не жалко. Жалко может быть семнадцатилетнего дурака, не умеющего пить и ездить, который на отцовской машине натворил дел и сломал жизнь себе и окружающим. А тут никакого сожаления, ибо дядя опытный, взрослый и с алкоголем на увенчанное «ты». А значит — понимать должен уже многое.
Патриотическая часть публики ожидаемо улюлюкает сейчас, припоминая Ефремову его якобы оппозиционность, демонстрируя тем самым свою вопиющую инфантильность и деревенскую наивность.
Ну какой он оппозиционер? Шутите что ли? Он что, на каторге кандалами звенит или в ссылке школьным учителем работает?
Он весело тусит, даёт концерты, снимается в кино активно, его публично поддержали медийные персоны, многие из которых, вполне так провластно настроены.
Охлобыстин его назвал своим лучшим другом, хотя сам вроде как топит за ДНР, а лучший друг — ругает царя рифмовано. Могут ли дружить люди со столь диаметрально противоположными точками зрения? Конечно могут! Если они делают это всё предельно неискренне.
Читать дальше

Где-то между часом и двумя ночи мы ложимся спать. Я говорю мантру “жарко-жарко-жарко-как же тут блин жарко”, а муж говорит мантру “мне вообще-то завтра на работу вставать”. Собака залезает под кровать, а кошка ходит по кухне. Я ворочаюсь, задыхаюсь, раскидываю руки и ноги и чувствую, как мое тело плавит матрас. Так проходит час или полтора. Я начинаю впадать в слабый сон.

Собака понимает, что вот он — ее момент, я больше не ворочаюсь, и запрыгивает к нам на кровать. Она ложится в районе наших ног животом кверху, упираясь при этом жилистыми лапами в мою ногу. Я говорю, что запрыгивать к нам на кровать не надо, потому что собака мохнатая, теплая и царапает когтями. Собака говорит ну попробуй меня выкинь, и я начинаю выдавливать из кровати аморфную собакоподобную массу, у которой нет ни лап (они предусмотрительно прижаты) и которую не за что подцепить. У этой мохнатой массы есть только удвоившийся по отношению к дневному вес. Наконец, я допинываю собаку до края кровати и она шлепается вниз. Это ничего, говорит собака, ты наверное перепутала меня с какой-то другой нежеланной собакой, я сейчас еще попробую залезть. Цокая когтями, собака обходит кровать и залезает на нее еще раз, стараясь не задевать мои ноги. Я все равно не хочу с тобой спать, говорю я, и медленно спинываю аморфную собакоподобную массу, пока не услышу бух и цокот приземлившихся когтей. Собака говорит, что она была о мне лучшего мнения и заходит со стороны мужа. Я изгибаюсь по диагонали и выпинываю собаку из-за мужниных ног. Собака предлагает ввести соскок с кровати в олимпийскую программу. Я предлагаю всем поспать. Собака удаляется под кровать и обиженно оттуда вздыхает и кряхтит.
Читать дальше

Иду я сегодня по улице, и вдруг откуда-то сверху, в полуметре от меня, шлепается на асфальт здоровенный пакет с водой. Поднимаю голову: на балконе шестого этажа трое довольных детей, лет семи-восьми, с любопытством смотрят вниз. Что характерно, все трое — в медицинских масках. То ли на карантине дома сидят, то ли для того, чтоб их жертвы потом не опознали.
Ну, я, понятное дело, стою вся мокрая с ног до головы — а в таких ситуациях, сами знаете, женщины обычно орут.
Во всяком случае, я, например, ору. И, особенно, в данном конкретном случае.

В общем, прооралась я на славу. Досталось всем: и детям, и их родителям, и мудоёбу Собянину с его карантинами, и сраным китайским пожирателям всякого говна — за их сраный китайский говновирус! Понародят целую преступную группировку, и, вместо того, чтобы её воспитывать и от короновируса лечить — небось, в Мытищи к любовнику на такси укатили, по просроченному одноразовому пропуску!
Детей надо воспитывать и гулять на свежем воздухе, а не запирать их дома на два месяца в масках, предварительно обмотав в три слоя изоленты все качели во дворе! Да-да, это я тебе, оленевод кургузый!
Потому что вы только посмотрите: во что превратились дети за эти два месяца? В безжалостных отмороженных убийц! — А это я уже в сторону Мытищ ору.
Читать дальше

Они переписывались 2 недели и решили встретиться. Кто мог подумать, чем всё закончится!

Дмитрий: Две недели с ней переписывался, миловидная и неглупая, парня нет. Договорились в городе пересечься, знаю там кофейню одну неплохую. Я оделся поприличней, цветы ей купил, всё как полагается. Встретились, она даже лучше чем на фото оказалась. Эффектная такая брюнетка, кудри, каблуки, платье зелёное с блёстками, я, честно говоря, засмущался немного.

Ну, пошли с ней рядом, болтаем ни о чём, сейчас, думаю, сядем в кофейне, пообщаемся. И тут вдруг я словно под землю проваливаюсь, лечу куда-то, грохаюсь и ногу ещё при падении отбиваю. Очухиваюсь и понимаю, что угораздило меня люк открытый не заметить и хрен знает, как теперь отсюда выбираться.

Зову эту Катю, а она не подходит, боится, видимо. Орал, орал, подошла, наконец, ты живой? — спрашивает. Да живой, кричу, позови кого-нибудь на помощь, мне самому не вылезти, не видишь что ли? Ходила она минут пятнадцать ещё, не меньше, я уж опять её потерял. Привела, в итоге, с кофейни официанта со стремянкой, я по ней и вскарабкался. Вылез весь в пылищи, голова в трухе какой-то, а она стоит себе, улыбается, меня аж зло взяло.
Читать дальше

Всё здесь было именно так, как Витя себе представлял, как помнил по фотографиям и фильмам: обшитые деревом стены, стол покрытый зелёным сукном, на столе – бронзовая лампа, хрустальная пепельница, чёрные телефонные аппараты… Витя едва не подумал «старинные телефоны», но тут же мысленно поправился. Не было в них ничего старинного, пока ещё не было.
А вот к чему Витя оказался не готов – так это к запаху трубочного табака. Не очень-то и противному, не очень резкому, но настолько устоявшемуся, что сразу понятно – тут курят. Всё время курят.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — сказал Витя волнуясь.
Сталин, изучавший бумаги в тоненькой папке, посмотрел на него, пыхнул трубкой, кивнул.
— Здравствуй, пионер Витя Солнышкин. Хорошая у тебя фамилия, радостная.
— Отец был беспризорником, фамилию свою не помнил, в детдоме придумали, — отбарабанил Витя. Вздохнул и добавил: — Только на самом деле это неправда. Отец фамилию помнит, она дворянская. Потому и не назвался.
— На отца доносишь? – добродушно спросил Сталин.
— Нет, товарищ Сталин, — сказал Витя. – Отец настоящий коммунист, а сын за отца не в ответе. Вы извините, я волнуюсь.
Сталин кивнул. Указал на кожаное кресло перед столом.
— Садись, пионер Солнышкин. Рассказывай, зачем пришёл.
Читать дальше

Мои предки столетиями крестьянствовали в поселениях земли Рязанской. Сначала их монголы сожгли к хуям. Потом московиты принудительно ассимилировали в единое государство. В 16 веке эта территория была частью Дикого Поля и моим предкам постоянно приходилось драться с татарами или драпать от них. Тех, кому везло избежать встречи с набегайцами, тоже вряд ли можно назвать счастливчиками, ведь, напоминаю, мои предки были крестьянами. Юрьев день, вся херня.

В 17 веке, когда появляются первые письменные упоминания моего родного села, крепостное право оформляется стремительным домкратом, а мои предки неожиданно для себя на три столетия встают на защиту продовольственный безопасности отечества и обеспечение долговых обязательств помещика. График работы ненормированный. Размер заработной платы — непредсказуемый. Пиздюли на регулярной основе.
Там потом вроде бы появился просвет и даже какие–то личные свободы, как вдруг приходят пламенные юноши, которые ярким слогом и наганом загоняют моих в колхозы, заниматься привычным делом.
Читать дальше

Мы застали пластинки и бобины, перекручивали на карандаше кассеты и сидели под стационарным телефоном в ожидании звонка; ещё помним дискеты и диафильмы, но наравне с сегодняшними тинейджерами свободно осваиваем все новинки техники. Мы ещё любим Высоцкого и Магомаева, но и не впадаем в эпилепсию от современных ритмов. Более того, у нас и здесь нашлись «любимчики». Мы точно знаем, что в этом мире больше никогда не будет таких как Майкл Джексон, Queen и Led Zeppelin, и никому до сих пор так и не удалось заменить нам утраченных Белоусова, Талькова и Цоя.
Это мы в детстве часами выглаживали колючую советскую школьную форму и красный галстук, а сегодня также трепетно заботимся о замшевой обуви. Нам никогда не понять, как на улице может быть скучно, ведь каждый из нас может сходу насчитать сотни забав «без ничего», десяток игр с мячом, штук семь развлечений с обычной палкой и консервной банкой, не говоря уж о наличии мелков и прочего «богатства». Это мы разговариваем цитатами из книг, мультфильмов и кино, а в глубине души сочувственно смотрим на тех, кто спрашивает: «А откуда это?»…
Это для нас работала целая индустрия детских киностудий, и лучшие актёры изощрялись в умении петь, танцевать и изображать наших любимых героев – лишь бы мы росли нормальными людьми!
Мы ещё умеем дружить и не прощаем предательства. Мы ещё помним, что любить человека – отнюдь не синоним слова «спать» с ним. Мы пережили развал страны, 90-е, парочку мировых кризисов и несколько воин (особенно внутренних). До нас, наконец, дошло, что наши родители делали для нас всё, что могли. Даже если не делали ничего. Мы теперь уже точно осознали, что «круто» – это не клубы каждые выходные, не градусы в стакане, а здоровый цвет лица, крепкий сон и дорогие люди рядом.
Читать дальше

Жил-был Вова. Хороший парень, толковый – но раздолбай. Как и большинство мужчин. Вова отлично готовил, просто дар божий. Мы все ему говорили: «Вова, тебе бы стать настоящим поваром. Шефом! Открыть свое кафе». Вова отмахивался: «Мне и так нормально». И почесывал свою лохматую бороду. Которую не стриг, потому что лень каждый день бриться.

А потом Вова женился на Лиле. Говорили, что она его на себе женила, что Вове и так было нормально, но это его жизнь, а не наша, что обсуждать. Лиля взялась за дело. То есть за Вову. Первым делом – за бороду Вовы. Нет, не сбрила. Подровняла, окультурила. «Борода станет частью твоего образа!» – утверждала Лиля.

Мы бухтели: «Вот прицепилась!». Но это было только начало.

Потом Вова нас покинул, своих веселых друзей. Отправился учиться в отличную кулинарную школу, в Нью-Йорке. Конечно, это была идея Лили: не куда-то – а именно в лучшую школу. И Вова, наш раздолбай Вова, будто начал иную жизнь. Будто выпил бутылку адреналина с похмелья.

После той школы Вова действительно открыл кафе в Москве. У самого денег не было, но Лиля убедила: нужны партнеры! И они нашлись. Потом Вова открыл еще одно кафе, и еще. Он стал модным шефом, давал мастер-классы и устраивал званые ужины, приглашениями на которые занималась его Лиля.
Читать дальше

— Это у меня семейное, — говорила она.
Её мама тоже была любовницей. Правда, маленькая Янка тогда не знала этого слова и когда дядя Вова приходил к ним домой, одаривал девочку гостинчиками, а потом запирался с мамой в кухне, пил чай и разговаривал долгие разговоры, она мечтала, что, когда-нибудь, он придёт навсегда, сделает маме предложение, и, после красивой свадьбы, они будут гулять все втроём. Ходить в кино, а ещё в парки по выходным. И крепко держаться за руки. Так же, как другие девочки её возраста ходят с отцами.

Но, однажды, Янка, которую взяла в парк семья подруги, увидела там дядю Вову с другой тёткой. Возле них, смеясь, крутились девочка её возраста и мальчик чуть помладше. Дядя Вова вёл себя с детьми ровно так, как примеряла на себя в мечтах Янка. И это был крах. Янка ещё не понимала, как это, но, уже осознавала, что никакой свадьбы у мамы не будет. А у неё, семейных прогулок по выходным.

Потом Янка выросла и сама стала любовницей. Её собственный Вовка возник ниоткуда и прилип к ней, к красавице и мечте многих пацанов, накрепко. К своим двадцати с хвостиком у Вовки в анамнезе были жена, ребёнок и тесть с тёщей в двухкомнатной квартире. Он приходил к Янке и бесконечно жаловался на жизнь, семейную неустроенность и постоянные скандалы. Янка жалела, откармливала какими-то невероятными обедами и слушала, слушала, слушала. А ещё, он обещал развестись. Вот только нужно потерпеть немного. Когда выздоровеет ребёнок, вернётся из санатория тесть и упадёт очередной тунгусский метеорит. Янка ждала этот метеорит. А пока, читала рецепты и изобретала всё более изысканные обеды. Она вила гнёздышко.
Читать дальше