Персональные блоги

— Ты мужик?
— Мужик.
— Тогда надевай сиськи и вперёд, я сказал!

Я покидаю гримёрку, опасливо озираясь по сторонам. Следом за мной выходит режиссёр, нарочно громко хлопая дверью.

— Иммануил Яковлевич! Ну услышат же.
— Лёша, знаешь старую китайскую мудрость? — он выжидающе посмотрел на мою испуганную физиономию секунд пять и жизнерадостно выдал. — Не ссы!
— Боже мой, и как их угораздило обеих в один день с гриппом свалиться?
— Лёш, ну ты пойми, ну бывает. Ну заболела актриса, ну заболела её замена. Ты единственный, кто может быстренько выучить роль. Надо собраться и сыграть. Всего пара часиков, и ты снова не мать Эмпедокла. Хорошо?
— А зарплата?
— Ну я же уже сказал, двойная.
— Угу. А сколько спектакль идёт?
— Ну, иногда два часа, иногда меньше, мы играем до последнего зрителя, — звучно засмеялся режиссёр, похлопывая меня по спине. Этот анекдот старый как мир, мог бы и что-нибудь новое придумать…
— Так, всё, твой выход, пошёл! — и Иммануил Яковлевич вытолкнул меня на сцену. Пять сотен глаз уставились на меня. Итак, я мать Эмпедокла. Здрасьте. Хорошо хоть слов немного.
— О горе мне! Мой сын погиб в огне! О, я несчастейшая женщина на свете! — твою мать, а дальше-то что? Блин, блин, блиииин. — О, что я говорю? — мои глаза делали отчаянные посылы людям за кулисами. Скорее бы они уже вышли, а я ушёл. Это будет самая провальная роль в истории театра.
На сцену выходит тучный молодой человек с мечом. Понятия не имею, кто это, но как бы пугаюсь его оружия и убегаю.
Читать дальше

Во всех женских бедах виновата школьная литература.

На днях пришла к психотерапевту с сакральным вопросом: «НАХУЯЯЯЯЯ! (камера отъезжает вверх, я на коленях с раскинутыми руками)
Нахуя я всю жизнь влюблялась в тех, кто не мог выстраивать отношений?!».

Это были всякие фрики, блять, социопаты, пиздострадальцы и неудачники.

Резюме: великая русская литература.

С детства в нас вколачивают, что любовь — это боль и трагедия.

Пробежимся по женским образам великой русской литературы и возрыдаем, друзья:

Наташа Ростова.
Положила глаз на богатого женатого мужика.
Добилась его. Казалось бы, радуйся, дура.
Так нет.
Решила ехать трахаться с мудаком, чем подставила всю родню.
Когда герои кончились, пришлось смириться с беспозвоночным малопривлекательным Пьером.
Драма?
Трагедия.
Читать дальше

Сколько лет прошло, а рефлексы никуда ни деть: в последний день лета невольно накатывает лёгкая и абсолютно иррациональная тоска по неизвестно почему и куда уходящей свободе, и новенький, ядрёно пахнущий дерматином портфель, уже собранный, тщательно нафаршированный чистенькими тетрадками, учебниками и прочим шанцевым инструментом начинает неизбежно нависать, давить, тянуть пудовым камнем на дно рутины, конца которой совершенно не видно, ибо даже начало её — только завтра, напевая злорадно про « школьные годы чудесные...»

Ничего не могло быть хуже первого сентября. Ты встаёшь рано и долго трёшь глаза. Хмуро смотришь на залитую солнцем улицу за окном, которая ещё вчера была летом, а теперь уже какое-то невыносимое дерьмо, раздражающее в первую очередь тем, что нет никакой разницы визуальной между вчера и сегодня, но тем не менее разница есть, и она ужасна.
Ты надеваешь новую жёсткую и неудобную белую рубашку, и внезапно тяжёлую, всю какую-то угловатую форму. Тебя излишне задорно хлопают по плечу, сообщая, что ничего-ничего, солдат, вытянешься ещё за пару месяцев, и будет впору.
Ты обуваешься в неделю назад купленные «праздничные» полуботинки, блестящие и скрипучие как чёрт знает что, в которых боже сбавь гонять потом в футбол, чтобы не ободрать, в добрые люди выйти не в чем будет, не напасёшься на тебя обуви то. Ты ходишь в них, как водолаз ходит по дну Марианской впадины в своих свинцовых башмаках. Тебе неудобно. Тебе всё это глубоко противно. Тебя зачем-то треплют по голове и суют в руки архаичный букет астр или ещё каких-то невыносимо тоскливых дачных цветов, говорят какие-то пошлости, типа «ну что, герой, готов грызть гранит науки!?» или «а кто это у нас тут такой нарядный ученик!?» и безжалостно выставляют из тёплой, уютной квартиры, ещё вчера бывшей обителью вольного человека и вдруг в одночасье ставшей тесной, сирой кельей несчастного послушника в неприветливое, первосентябрьское утро.
Читать дальше

Осьминог — совершенное существо. Я даже думаю, именно он — венец творения. И вместе с тем, он очень несчастный. Мне жалко осьминогов. Судите сами.
Осьминоги ох*ительно умные. У них отличная память, они различают геометрические фигуры, умеют откручивать гайки. Если посадить осьминога в ненадежный аквариум, моллюск может его расхерачить и съе*аться. Осьминоги поддаются дрессировке, запоминают тех, кто их кормит, и вообще, с ними можно подружиться. Они любят играть с мячиками и решать задачки на логику. Ну пи*дец же, как мило.

А все потому что осьминог состоит фактически из одной головы. У него ведь даже тела нет, он головоногий. Вы представляете, какой у него огромный мозг? Причем расположен мозг вокруг пищевода. Это, блядь, вдуматься: насколько заковыристо устроенный зверь! Мозг вокруг пищевода, вместо зубов терка в горле, на е*лище клюв. Это инопланетянин, а не животное.

А плавают они, как ракеты. На реактивной тяге. Вернее, это ракеты летают, как осьминоги. Потому что у осьминогов есть сифон.
Осьминог — самое аристократичное существо в мире. У него в буквальном смысле голубая кровь. И нех*й тут с родословными своих собак или дворянских фамилий. Осьминог кроет всех. Еще у него три сердца. Поэтому осьминоги очень чувствительные и трепетные. Чуть что, так сразу съе*ываются. Чтобы не оскорбили их чувства.
Читать дальше

Френсису несколько лет за двадцать,
он симпатичен и вечно пьян.
Любит с иголочки одеваться,
жаждет уехать за океан.
Френсис не знает ни в чем границы:
девочки, покер и алкоголь…
Френсис оказывается в больнице: недомоганье, одышка, боль.
Доктор оценивает цвет кожи, меряет пульс на запястье руки, слушает легкие, сердце тоже, смотрит на ногти и на белки. Доктор вздыхает: «Какая жалость!». Френсису ясно, он не дурак, в общем, недолго ему осталось — там то ли сифилис, то ли рак.
Месяца три, может, пять — не боле. Если на море — возможно, шесть. Скоро придется ему от боли что-нибудь вкалывать или есть. Френсис кивает, берет бумажку с мелко расписанною бедой. Доктор за дверью вздыхает тяжко — жаль пациента, такой молодой!

Вот и начало житейской драме. Лишь заплатив за визит врачу, Френсис с улыбкой приходит к маме: «Мама, я мир увидать хочу. Лоск городской надоел мне слишком, мне бы в Камбоджу, Вьетнам, Непал… Мам, ты же помнишь, еще мальчишкой о путешествиях я мечтал».
Мама седая, вздохнув украдкой, смотрит на Френсиса сквозь лорнет: «Милый, конечно же, все в порядке, ну, поезжай, почему бы нет! Я ежедневно молиться буду, Френсис, сынок ненаглядный мой, не забывай мне писать оттуда, и возвращайся скорей домой».
Читать дальше

"– Рой ямку.
– Клади золотые.
– Посыпь солью.
– Зачерпни из лужи, полей хорошенько.
– Да не забудь сказать «крекс, фекс, пекс»…
© А. Толстой Приключения Буратино.

Lex, rex, fex – Закон, король, чернь (латынь)

Буратино получает три дара: Азбуку, 5 золотых, и ключ.

Они символизируют: научные знания, мирское богатство и мессианское прозрение. Из трех даров он теряет два, но ключ остается с ним. Ключ самый важный дар, он открывает потайную дверь.
Но ключ в книге Буратино получает очень странным и подозрительным образом. Он просит у лягушек на пруду что-нибудь поесть. Те приносят ему: тину, крылышко жука, гнилые корешки. Буратино нюхает, пробует, говорит какая гадость, ему тошнит, он вырывает.
«Буратино понюхал, попробовал лягушиное угощение, меня стошнило, сказал он, – какая гадость! Странно, до этого Буратино даже не чихал, потому, что он деревянный.
Читать дальше

Билайн, сядь, нам с тобой нужно серьёзно поговорить.

Мы состояли с тобой в законных отношениях шесть лет, друг другу не изменяли, и вели общее хозяйство. Ну, как вели… Я честно и регулярно заносила деньги на наш с тобой депозит, а ты крысил оттуда по-мелочи, а потом изображал передо мной насравшего в лифте консьержа Людвига Аристарховича: «А кто это сдеееееелал?»
Ладно, все вы такие, я сейчас к мелочам придираться не буду. Но ты мне вот ответь: это когда ты успел из солидной корпорации скатиться до уровня какой-то шаромыжной мелкой конторы, типа тех, которые нанимают на работу по объявлению людей со справкой об освобождении из ИТК, а они потом ходят по квартирам, и впаривают всем дачный душ-топтун по акции, всего за 999 рублей, притом, это вообще и не душ даже, а клизма с насадкой от садовой лейки? Ответь мне честно: ты пьёшь? Ты спутался с сомнительной компанией? Ты играешь в азартные игры на Азино 777? И не надо вот опять включать Людвига Аристарховича — не поможет: я знаю, что это ты насрал в лифте, мне охрана записи с камер показала.
Вот смотри: у меня был ахуенный тариф «Всё за 500»: пятьсот рублей в месяц — и мне за эти деньги хватало и двух тыщ минут разговоров, и четырёх гигабайтов интернета, и ещё даже неиспользованных ништяков дохуя в конце месяца оставалось. Ты себя вёл как порядочный, и я даже сдуру похвалилась хорошим мужиком перед другими бабами. Зря. Походу они-то тебя и сглазили.
Читать дальше

Она для детей писала книги: про первую любовь, про разочарование, про гордость, про дружбу и вообще — про чувства.

И до революции ее книги читали наравне с Пушкиным и Гоголем. Ее не просто любили, ее обожали и боготворили и дети, и взрослые.

А после революции ее книги запретили и даже изъяли из библиотек. За вредность. За сентиментальность. За слащавость. За вот эти ненужные чувства, которые не нужны в новом обществе. Сейчас другие герои в чести. Пылкие буревестники и юные коммунисты.

Чарской начали наносить «сокрушительные удары», — они так это и называли, ее критики и уничтожители ее книг. Чуковский нанёс удар и написал, что Чарская вредные книги пишет.

Крупская советовала унизить книги Чарской и высмеять путём критического мышления. Маршак тоже удар нанёс. Какие сентиментальные и восторженные истории! Они могут ослабить советских школьников морально.

Книги Чарской судили — в прямом смысле устраивали суды. И сделали обидной насмешкой ее героинь; говорили «ведёшь себя как институтка из книг Чарской», если кто-то плакал или пытался сказать возвышенное…

А сама писательница впала в страшную бедность. Чуковский, правда, помогал ей получить продукты. К чести его будь сказано. Лидия Алексеевна была страшно худой, жила в крошечной комнатке, — из квартиры ее выселили. И ходила в одном и том же сером длинном платье. Она погибала с голоду.
Читать дальше

Что эта ваша черешня, детский лепет новобранца с красными ушами. Арбуз-вот истинная ягода разврата и порока. Тут тебе и садо, тут тебе и мазо, плод-откровение, испытание силы, духа и общей вместительности в кубометрах.
Только недавно я стала взрослой (пришлось и через не хочу) и теперь аккуратно крошу себе в тазик четыре килограмма наркоманской мякоти без корки, а потом ем её вилочкой, интеллигентно оттопырив мизинчик. Эстетика, воспитание, эволюция наконец. Вкусовые сосочки радуются, да все сосочки радуются.

А раньше то оно как было.
Деда по арбузу ножом хрясь, тот на два полушария бац и разпочковался, ноздри защекотал запах лета. Дальше этим же орудием труда, да в крестьянской богатой ладони деда режет внученьке первый рассыпчато-сахарный кусочек, размером с пол луны. Аккурат с серединки. Потому что внученька любимая и все лучшее ей.
Не исключено, что с тех пор Галя балована и тащит в рот исключительно самое-самое, чтоб от отборных производителей.
Берешь эту мощь, сладкую, липкую, манящую и начинаешь есть. Хрустишь так, что щеки в соке, уши в соке, да все в соке и бантик набекрень. Одним движение утираешься.
Еще, деда!
По-первости ешь до самой зеленой корочки, до основания, чтобы ни миллиметра полурозового не оставить врагам.
Дальше-больше, то есть меньше, хамеешь, кусаешь до середины, но пока ещё отчаянно жуешь. Врешь, не возьмешь!
Читать дальше

Вчера у моего давнего приятеля Лёхи был день рождения. Я не знаю, зачем я об этом помню — мы с Лёхой не виделись уже больше 15 лет, и я даже не знаю где и куда его можно поздравлять, но вот каждое 31 августа я вспоминаю о том, что у Лёшки Журкина сегодня днюха, и одновременно с этим мне всегда вспоминается эпичная история Лёхиной свадьбы.
В 95-ом году Лёшка вернулся из армии, и сразу же пошёл работать в милицию. Там ему в напарники дали Вову, по кличке Терминатор. Как шутили у них в отделе: «Когда Вова домой с работы идёт — он по пути покупает две бутылки пива: одной с вечера нажирается в дрова, а второй весь следующий день похмеляется». Весу в Вове было как в больной канарейке, и вообще он был копией Коли Герасимова из фильма «Гостья из будущего», а вот Вовина жена Юля — была как раз полной его противоположностью: из тех русских женщин, которые и быка на скаку валят и двумя пальцами могут кочергу бантиком завязать машинально, если не в духе.

Вову с Юлей я видела вместе раза два, и у меня вообще не было никаких сомнений в том, что Вова боится Юлю до одури, и по одному только движению её бровей понимает: что он немедленно должен сделать, а если он этого не сделает — Юля его тоже бантиком завяжет. А до кучи ещё жили они в одной квартире вместе с Юлиной мамой и беременной сестрой Юли: все трое на одно лицо и фигуру, как однояйцевые близнецы. Я Вову тайно и молча жалела, и всегда говорила Лёхе, что прям сердцем чую: Вовка своей смертью не умрёт. Или затопчут его нечаянно, или дадут в сердцах лёгкого подзатыльника — и у него голова насмерть отвалится.
Стопудово это семейство лесных троллей-людоедов держит Вову в плену, как прислугу, а он боится шаг в сторону сделать, потому что знает: если он им чем-то не угодит — его моментально сварят и сожрут.
Читать дальше